ВСЁ ОН ИЗВЕДАЛ В защиту Тараса Григорьевича Шевченко — поэта великой любви и великой ненависти. 1 Привелось мне заступаться за Пушкина, когда щёлковская районная газета «Время» 6 июня назвала его серийным маньяком-убийцей. Случилось встать на защиту Некрасова от негодяйского коверканья его «Размышлений у парадного подъезда» газеткой «Свердловская панорама». Поднимался я за поэта-фронтовика Сергея Наровчатова от опять же щёлковской районки. Оберегал от неё же Олега Шестинского — поэта, пережившего в отрочестве все 900 дней блокады Ленинграда. И вот новая облыжность забеспокоила меня. Надо вступиться за Т. Г. Шевченко, всё чаще подвергаемого дрянным характеристикам в связи с СВО на Украине. Оценки Тараса Шевченко выражаются подчас в лютейших словах. Нередко они черпаются из источников более чем вековой давности. Например, из статьи 1911 года «Национальная трещина» некоего М. О. Меньшикова, который писал о поэте: «Русофоб Шевченко, оставшийся на уровне доморощенной музы». Ещё один, Игорь Друзь, уже в наши дни пустил в свет мерзейшую компиляцию «Тарас Шевченко — проект глобальных сил зла», где отказал национальному поэту Украины в литературном таланте и назвал его «посредственным художником». И вот днями о Тарасе Шевченко негативно высказался нойкий z-стихотворец Игорь Караулов (Караул Караулович, как наименовала его Юнна Мориц), дающий множество поводов для пародийных насмешек, — тот, который написал: «Пересчитаю пальцы на руке», «Я любил очкастых лесбиянок, юношей с изящной формой зада», «Поэты раскрывают личность / И выдвигают хоботок», «Табор уходит в небо, / Табор уходит в жопу» и ещё много весьма своеобразных строк. О его «поэтах из Тбилиси», которые «сосут европейские вялые сиси», уж не говорю. Этот самый Караулов, выступающий обозревателем «Абзаца», опубликовал статейку «Ни света, ни „Кобзаря"» с вводящими в предмет разговора словами: «Зачем в советское время преувеличивали значение Тараса Шевченко». Сразу же читаем снобистское редакционное пояснение: «К 165-летию со дня смерти не первой величины поэта». Весь смысловой ряд карауловского выступления краплён либо гопнической лексикой, либо передержками, подтасовками, либо нарочито ненавистническим подбором цитат, снижающих светлый образ великого «мужицкого» поэта: «Его [Тараса] притесняла мачеха, прямо как Золушку»; «Вдруг Тарасу попёрла карта»; «Через 10 лет Шевченко вернулся в Петербург (не на милую Украину, нет) и несколько лет спустя, в марте 1861 года, умер от цирроза печени, ставшего результатом неумеренного потребления спиртного»; «...русское общество эта часть талантов Тараса Григорьевича [сборник «Кобзарь»] оставила равнодушным»; «Очень прогрессивный, на грани фола, критик Виссарион Белинский назвал Шевченко „ослом, дураком и пошлецом“, а не меньший либерал Иван Тургенев высмеял малороссийское стихотворство в романе „Рудин“»; «Поэтому неудивительно, что за гробом поэта-страдальца не шли потрясённые толпы — ни в столице империи, ни в Каневе, где его вскоре перезахоронили», «...никакого „культа кобзаря“ в дореволюционной России не было. То ли дело в Австро-Венгерской империи... там Шевченко оценили и подхватили». Караулов не скрывает своей нелюбви, если не сказать острее, к советской власти. Он, терзаемый нездоровыми сожалениями, пишет: «Однако полномасштабное прославление Шевченко началось лишь после большевистской (не Великой Октябрьской социалистической. — В. В.) революции. Именно в советское время появились и памятники поэту в полный рост, и названные в честь него города и улицы, вузы и библиотеки, парки, станции метро и даже кратер на планете Меркурий». Пытаясь объяснить, почему так уставилось, Караулов прямолобо выдаёт: «Это вписывалось в логику советского культурного строительства: каждой республике полагался главный классик — родоначальник литературы. У России был Пушкин, у Казахстана — Джамбул, у Туркмении — Махтумкули. Украина была второй по значению республикой, а следовательно, и Шевченко должен был стать вторым