УМНЫЕ ВЗДОРЫ 4 Волгин живёт в безбожии и потому творчески весь такой раздрызганный, хотя внешне «благонравен и респектен». Ради вострого словца утверждает: «И Бог мычит, как корова, / и рукописи горят». В этих словах непрямая отсылка к Есенину и вместе — противное сатанинскому утверждение из «Мастера и Маргариты» Булгакова. Дивный певец «страны берёзового ситца» Есенин в ранних стихотворениях распахнул перед читателями божественную, берущую за сердце красоту православной России и тем пленил многих. Но по мере опетербуржения пересёк невозвратную черту утраты божьей благодати: пустился вдогон за крикунами Небу, среди которых самым трубноголосым был талантливейший Маяковский. Он, бестормозной дерзец, сумасшедше проорал: «Эй вы, Небо! Снимите шляпу! Я иду!» Эту фразу, уместно напомнить, прокрикнула, отправляясь в полёт, недалёкая Валентина Терешкова. Небо, когда верталась, подпустило ей неловкий пистончик. А судьба горячо любимого мною Маяковского, не остановившегося в богоборчестве, была обречена: Господь оставил бесшабашного глашатая революции — тёмные силы уволокли его. Есенин тоже не избежал заразного искуса побороться с Богом. В самом начале поэмы «Преображение», утратив чувство меры, достал из своей мрачной глуби не только дрянные, но и лишённые смысла строчки: Облака лают, Ревёт златозубая высь... Пою и взываю: Господи, отелись! Волгин, по стариковской рыхлости ума, развил картинку — как-де Господь телится: «И Бог мычит, как корова». За это ему каяться и каяться. Конечно, если будет отпущено время подняться до откровения божественной сути жизни. Есенин же, мучимый эпохой и «в разворочённом бурей быте» трагически мучающийся непониманием, «куда несёт нас рок событий», с несказанной горестьвой проронил: «Стыдно мне, что я в Бога верил. / Горько мне, что не верю теперь». Богооставленность леденила ему грудь, колола её изнутри морозными колючками, а возвратный путь в «Троицыно утро», в «утренний канон» был зловеще запечатан «роковой печатью». Но поэт в тайниках души продолжал надеяться на Божью милость: «Чтоб за все за грехи мои тяжкие, / За неверие и благодать / Положили меня в русской рубашке / Под иконами умирать». Покаяния просила душа его, отпущения грехов жаждала... А многолетнему учёному-филологу Волгину есенинская космическая мука богооставленности и рыдалистые терзания его пропащей души, жаждущей припасть ко Господу, побоку. Он выщёлкивается молодёжно-шпанистой — а на фоне его возраста ещё более жуткой — строкой: «И Бог мычит коровой». Вот из-за чего, по моему православному разумению, дочь, пришед к нему во сне, увидела «души [отца] чёрный астрал». Вот где корень лишения Волгина поэтического дара. Этот же корень сокрыт в заглохлом к поэтической речи жюри национальной премии «Слово». Его члены необразованны и в безбожии, отсюда — их бессовестье в задурении народа высочайшими оценками вторичных стихоремесленников. Наш сочинитель, понимая, что «смешон [его] жалкий ник / в полуживом журнале», сам не скрывает утраты вдохновения и, добровольно сверзается в тёмный провал: Хотел родить стихотворенье. Но — не везло. Ну что же: к чёрту вдохновенье — правь ремесло. Всем разделом «Поздние стихи» безраздельно правит голимая бездуховность. И не на чем остановиться глазу, и мудрой тишины не почерпнуть. Впрочем, чтой-то я невольно заговорил стихами. А то, что «рукописи горят», — так оно по земным законам верно, конечно. Не только рукописи горят, но и книги тоже. И даже — я лично видел фотоснимки — в нашем Щёлкове их сладко жгли очумелые от своего мракобесия подростки под водительством вожатых. Но в посмертье, там (!), всё — до листика — хранится. Булгаковский Воланд однозначно сообщил: не горят. Принять это за пустую бредню — значит подвергнуться крайней степени риску. Булгакову отворилось — он от нас не сокрыл. Так что слабенькая книжка Волгина тоже пронумерована и ждёт дня востребования. Будет и ей своя «Игра в бисер». На сей час хватит слов. Взойду-ка до завтрева в молчан