УМНЫЕ ВЗДОРЫ 5 Сборник «Персональные данные» вмещает в себя немало длиннючих стихотворений, в которых скучнейшая жёванка из четверостиший. Возьмём из 15-ти, например, это: И плещется волна, зелёная от ила. И мысль разрешена, и всё не так уж хило... Или из 23-х это: Коль виагру и сиалис принимать по вечерам, то мужчиной юбер аллес будешь ты на радость дам. Такого никчёмья в книжке преизлиха. Волгин, насованный мешаниной, механистично балабонит что ни попадя, не заморачиваясь ни глубиной, ни традицией, ни даже элементарным умом: И хоть всюду безнадёжье, из Урюпинска и Пензы нас по блату в Царство Божье перекинут экстрасенсы. Ему нет дела до трезвления, то есть восхождения во взрослый, оснащённый опытом, осадистый ум. Он из пошлых шуткований не желает выходить. (О, снова невзначай стихотворная строчка!). Вот: Что же опять ты не спишь, сонную двигая мышь, вместо того, чтобы в дым с гостем упиться ночным? Рифмачит поточное многоговоренье, не остановится — и вновь и опять упадает в беспардонные заимствования: Птички запели в саду, рыбки проснулись в пруду. Вот мы уже не одни. Спи, моя радость, усни. Он, не повисая на ком-либо из классиков, ничего толкового выдать не способен. Всё, что у Волгина ни возьми, вторично-книжное, а потому — ложное: Дубы шелестят листами, как старые словари. Тяжёлые, как Брокгауз, ворочаются облака. Берёза стоит у плёса, зелёная, что твой Даль. И дописывается до того, что на наших глазах утрачивает ум: Вьётся двуглавый орёл над столицей, важный выходит из бани патриций, «хлеба и зрелищ!» — взывает плебей и не проспится Ильич, хоть убей. Ах, не трогать бы ему, понтовитому верхогляду, Владимира Ильича! Но посепетить-то хочется. Есит его. Бульчит в нём. В утлый профессорский котелок набросан несваримый шурум-бурум. Всякой всячины напячено, а что делать с ней, как ею распорядиться, он не знает — и, словно в полусумасшествии, ссыпает на нас свою неразбериху. При этом задаётся вопросом: «Кто мы, откуда?» Своего ответа не имея, берёт его у некрасовского... мужичка с ноготок: «Из лесу, вестимо». Всё, за что ни возьмись, всё негодящее в этом Волгине: К ночи, когда понесут трепачи умные вздоры, превозмогая усталость, включи ящик Пандоры. А по факту «умные вздоры» несёт сам Волгин, с ранней молодости «нагуливавший спесь да стать»; он засгущал их в небольшой книжке до бисовой матери. Я пятый день ворошу, никак не разгребусь. Он, полагаю, не преминёт «охапку характеристик / достать из широких штанин». Только они ему не защита, потому как скомпонованы из желаемого, но не действительного. А раз уж мы опять в Волгине узрели Маяковского с его «достаю из широких штанин», то процитируем для утяжеления оценок ещё строфу: Вдоль по Питерской, Витебской, далее — по Перекопской, прёт свобода нагая с кривою ухмылкой холопской — с бодуна ли, с похмелья, в охотку, в любую погоду — чтобы в баре блядям подавать ананасную воду. Повадке Волгина — повисать плющом на авторитетах — наследовала куча z-поэтов из-под прилепинской мышки (см. всё тот же очерк «Взлетевшие на дно»). Ему — эмгэушному профессору — можно, а им, что ли, нельзя? Вот и полезли в толкотню заимствований, переиначивая смыслы, кто кого хлеще. Что ж, «отжевав банальностей мякину» (эту строчку я хотел было вынести в заголовок нынешнего очерка), коей в волгинских стихах непромесно, остановимся и скажем: Игорь Волгин — новоиспечённый лауреат национальной литературной премии «Слово» в категории «Мастер» — вторичнее вторичных. А два-три стихотворения, в которых есть попадание в нерв, положения не спасают. Чем же завершить разговор о насекомной с прибрёхом поэзии Волгина? Не этим ли? ...во гневе я убил клопа... Зачем убил я существо, не лишнее в природе зыбкой?.. Впрочем, нет — лучше вот чем: ...Милая, выруби этот дурдом. Дуй за заначкой. Или ещё перечти перед сном «Даму с собачкой». Что ж, и мы через Пушкина вспомним Бомарше, позывно советовавшего: Откупори шампанского