К вечному миру Когда мы только поселились здесь, разбили палатки, ещё не обсохшие после погони, лба льном не промокнув, я была строгой и светлой, как молодой врач, как лед, примером прочим для мытья посуды, но от гостьи гостеприимицу отделяет пара недель, и вот мы уже за диваном, сестры викторианской чумы, прячемся света, пока мир зарастает горшками с мертвыми растениями, подобно балкону. Ночью в широком окне видно окно напротив: калейдоскоп без разноцветных стекляшек, голые зеркала привокзального помещения. И небо. Должно же быть что-то еще, кроме — потерять и грустить, либо приобрести и радоваться, что-то типа — сноси пару железных ботинок, и будешь обут; возьми еще посох железный, и у тебя не останется ни одного. Да, я верю в вечный мир, мир вечный, мир сгущеного воздуха и углеподобного пламени, в котором никто не голоден, кроме как от любви или смеха. Стоики, пишет Плутарх, ставят фингал Луне, на Юпитере, пишет, истина распускается, как цветок миндаля, иногда позднее, но никогда вопреки; там зрителей кормят гастритным «Супер-контиком», там их пьянят капучино Амаретто из космического аппарата. Но и там — как, например, себя должен чувствовать тот писец, по доносу которого на последнем вселенском соборе в ереси обвинили автора книги (я нашла ее здесь на ночной барахолке, пока в доме проветривали), утверждавшего, что нужно верить в спасение всех, но при этом ни в коем случае нельзя быть уверенными, спасение кем и спасение от чего?