Получил на предыдущий пост сердитый комментарий: «Если перевод лучше оригинала, то это говно, а не перевод!». Сначала хотел ответить просто: «Если человек не понимает шутки, то это не человек, а…», – но вдруг призадумался. Действительно ли это всего лишь шутка, которую мы так охотно повторяем с легкой руки Довлатова? Какой-то червячок во мне был явно иного мнения. Хорошо, сказал я этому червячку; допустим, ты прав. Тогда представь, что ты переводчик и тебе говорят: старайся изо всех сил, но будь осторожен! Если нечаянно превзойдешь оригинал, то твой перевод, как та самая карета в тыкву, мигом превратится в говно. Ну как работать в таких условиях? А теперь шутки в сторону. Кого мы больше любим, маму или папу? Что лучше – мороженое или к бабушке на дачу? Апельсин или помидор? Рюмка водки или кружка пива? Эти вещи нельзя сравнивать, потому что их нельзя сравнивать никогда. Примерно в таких же отношениях находятся и оригинал с переводом. Очень трудно избавиться от предубеждения, что второй – это только более или менее точная копия первого. При этом к переводу еще почему-то предъявляются дополнительные требования: например, чтобы он был полностью понятен всем современникам, даже если оригинал написан давным-давно и сами носители его языка понимают в нем дай бог половину, да и то криво. Именно поэтому так азартно обсуждаются перепереводы, в которых нам мерещится этакое приближение к Альмутасиму, погоня за недостижимым идеалом. Но на самом деле перевод с оригиналом несравнимы, потому что принадлежат к разным культурам и иногда вписываются в них с разным успехом. Может ли перевод выстрелить в своей культуре громче, чем оригинал в своей? Да, и мы знаем такие случаи. Шведы не очень-то любят Карлсона, но боюсь, что для русскоязычных Линдгрен навсегда останется в первую очередь именно его создательницей. Здесь, несомненно, есть заслуга Лунгиной, но то, что этот засранец с пропеллером пришелся нам так по сердцу, нельзя объяснить только ею. Успех Сэлинджера на его родине, при всем тамошнем к нему интересе, несравним с популярностью Холдена Колфилда в исполнении Райт-Ковалевой. Более современный пример – «Вегетарианка» Хан Ган, после триумфа английского перевода которой премию Букера и начали делить пополам между автором и переводчиком. И так далее, и так далее… Но бывает и наоборот. Как бы ни любили у нас «Пересмешника» Харпер Ли и как бы хорошо его ни перевели, ему никогда не занять в нашей культуре место, сравнимое с местом оригинала в своей, просто потому, что рабство – это не наша проблема. А русский перевод «Монте-Кристо» благополучно живет у нас уже не первую сотню лет, хотя его трудно причислить к эталонным… Короче говоря, перевод – книга в своем праве, и судить ее надо по другим законам. Сонеты Маршака – то есть я хотел сказать, сонеты Шекспира в переводе Маршака – уже никогда не выпихнуть из русской культуры, хоть переведи их еще сто двадцать пять раз (что, несомненно, будет сделано). Даже сравнивать переводы одной и той же книги между собой не всегда корректно, особенно если оба они хороши – это как сравнивать книги разных писателей. Можем ли мы сказать, что язык перевода чище, правильней, красивее, лучше ложится нам на душу? Иногда можем, хотя билингвов, способных оценить качество двух языков одинаково уверенно, среди нас не так много. Но и это мало что решает. Несложно писать лучше Дэна Брауна, и многие из нас на это способны. Но придумать такую фигню, как Дэн Браун, и воплотить ее на бумаге – сложно: для этого надо быть Джоном Малковичем Дэном Брауном. И даже плохой перевод его книги разойдется не хуже самого хорошего… В общем, спасибо тебе, неведомый комментатор, за то, что заставил меня еще раз обо всем этом подумать. И пусть я слегка запутался в своих мыслях, но одно понял точно и хочу сказать это вам: братья и сестры, переводите как можно лучше и ничего не бойтесь. Даже когда часы пробьют полночь, ваш перевод не обязательно превратится в говно. Хотя – чего уж греха таить – порой бывает и такое.