​​Согласно древнему еврейскому обычаю, изложенному в Третьей книге Моисея «И воззвал» (וַיִּקְרָא / Левит, 12 гл.), женщина после родов считалась «нечистой» и обязана была в течение нескольких дней «сидеть, очищаясь от кровей своих; ни к чему священному не должна прикасаться и к святилищу не должна приходить». Для женщин, родивших мальчиков, срок устанавливался в 40 дней. Затем надо было прийти в храм и принести «однолетнего агнца во всесожжение и молодого голубя или горлицу в жертву за грех». Дева Мария исполнила предписание: на 40-й день после рождения Иисуса всё святое семейство явилось в Иерусалимский храм. Иногда данный праздник так и называется: Purificatio Mariae (Очищение Марии), но более распространены названия Praesentatione Domini (Представление Господа) и Candelaria — праздник свечей, т. к. в этот день освящаются свечи, символ «Иисуса, несущего свет людям». Впрочем, «истоки» праздника лежат не только в Израиле, но и в древнем Риме: там с 13 по 15 февраля отмечались Луперкалии — пастушеский праздник очищения и плодородия. Начинался он с жертвоприношения Фавну (=Луперку, =Фебруусу, этрусскому богу Подземного царства и дарителю очищения) козлов или собак рядом с пещерой, где, по преданию, волчица вскормила основателей Рима (собств. Луперкал, от лат. lupa — волчица). Затем мужчины резали шкуры на полоски, часть из них надевали на свои обнажённые тела, а часть превращали в плётки и хлестали ими гулявших вокруг Палатина римлянок. Считалось, что такой обряд облегчает роды. Плётка именовалась словом februa, да и глагол februo так и переводится: «очищать». Отсюда — название месяца «февраль». В V веке Папа Геласий I добился отмены античных Луперкалий, заменив их «Очищением Марии» (14 февраля), а император Юстиниан I позднее передвинул праздник на 2 число того же месяца. В храме Иосифа, Марию и её сына встретил старец Симеон, праведный учёный и переводчик, чья жизнь была продлена Святым Духом до 300 лет, чтобы он мог увидеть Господа. Согласно Евангелию от Луки, Симеон, держа младенца на руках, произнёс молитву, ставшую «Песнью Симеона Богоприимца»: Nunc dimittis servum tuum, Domine… (Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка…). Один из «григорианских» вариантов можно послушать здесь для насыщения благодатью. А для удовольствия… В горячо обожаемом мною цикле Х. Бибера Rosenkranzsonaten празднику посвящена IV соната. Это чакона, состоящая из 12 вариаций. Скордатура строится из двух кварт (ля-ре-ля-ре) — т. о. акустически усиливаются тоника и доминанта ре минора, а символически пара ассоциируется с двумя голубиными птенцами, принесёнными в жертву (вместо агнца). Сам выбор тональности объясняется «пророчеством» Симеона: «И Тебе Самой оружие пройдет душу…». Также любители нумерологии заметили, что в басу звучат 156 нот, а в партии скрипки — 1560. Цифровая упорядоченность в сочетании с «архитектурно» выстроенной темой остинато может служить воплощением в нотах здания Храма. Мне показалась любопытной интерпретация одного исследователя, показавшего на примере начала сонаты триаду Р. Хаттена: жест + эмоция + действие = смысл. В данном случае жест — восходящее тоническое арпеджо (ля-ре-фа), уравновешенное нисходящим полутоном (фа-ми). Затем жест изменяется контурно и подвергается ритмическому «ускорению», но сохраняет своё главное зерно — нисходящее движение, «выпирающее» на сильную долю следующего такта (ля-фа). Исследователь считает, что эмоция, воплощённая таким жестом — это страх ожидания, а действие — ощущение неуверенной ходьбы, подчёркнутое не вполне ритмически равномерной сменой гармонии и выбором жанра: т. е. Иосиф и Мария идут в Храм, а слова Симеона и ещё одной свидетельницы, Анны Пророчицы, вселяют в душу Марии страх. Хотя, по-моему, помимо очевидных библейских аллюзий, изображения голоса Симеона, скажем, в 7-й вариации, а в следующей — сдержанной радости старой вдовы Анны, соната может нести и другие образы, например, те же древнеримские удары очищающими плётками (Presto и далее). Да и вообще, весь цикл Бибера, возможно,