​​Культ святой Елизаветы не ограничился Марбургом, где упокоились её останки, а быстро распространился по Нидерландам и Франции. В Камбре, куда было отправлено её сердце, сложился посвящённый ей одноголосный оффиций — Gaudeat Hungaria, jubilet Thuringia. Автор слов — монах по имени Жерар, музыку сочинил каноник Петр (оба из соседних городов), а полный текст с музыкой сохранился в рукописи, датируемой концом XIII века (Cambrai, Bibliothèque municipale, MS 38). Пятый респонсорий оффиция, Ante dies exitus, рассказывает о ещё одном чуде: когда Елизавета уже лежала на смертном одре, к ней прилетела птичка и начала сладко петь, а Елизавета нашла силы ответить ей тем же. В респонсории слово decantatur становится ключевым: именно на нём размещена длинная и красивая мелизма. Особую нежность ей придают «мягкие» терции. Здесь цитируется одна из предыдущих строчек, где тоже говорится о пении: a qua voce modula. Респонсорий: Ante dies exitus eius collo celitus avis modulatur. A qua voce modula dulce cum avicula melos decantatur. (Накануне дня смерти из её горла божественно запела птица. Её же голосом, вместе с птичкой, сладкая мелодия была спета). Стих: Iam vicino transitu prophetali spiritu Elyzabeth donatur. (С приближением кончины, с дыханием пророков, Елизавета жертвует собой). Респонсорий Ante dies exitus вёл «самостоятельную» жизнь вне «родного» оффиция и за пределами Камбре. Отделившаяся от него мелизма decantatur сама стала заимствованным тенором (cantus prius factus) для двухголосного мотета (распространённая в те времена полифоническая форма), тоже посвящённого Елизавете, но написанного уже на французском языке (такая «смесь» — характерная черта жанра) — Un chant renvoisie. Мотет известен по рукописи, ныне хранящейся в Париже (Bibliothèque de l’Arsenal, MS 3517–3518), но изготовленной, вероятно, в Аррасе, в 1270-х гг. «Смешивается» здесь и ритмика: тенор не выходит за рамки ритмического «модуса», где стабильно чередуется формула бревис-лонга-бревис (краткая нота – длинная – снова краткая – пауза; и так до конца). В верхнем же голосе (cantus с собственно песней) длительности выстраиваются независимо: «свободная» ритмика в тот исторический период ещё только формировалась. Кроме того, обильная мелизматика заставляет подозревать автора в намерении подражать пению птиц. Un chant renvoisie et bel dirai de sainte Ysabel de cui fisent li oisel en lour cans feste a sa mort. A li servir mais m’acort car des vertus me recort c’a Cambrai fait de nouvel la perent si biau jouel ou sont revescu troi mort. Tort dame ai, quant vostre confort requis n’ai, par ma folie, du mal qui me contralie dont sans vous ne vivrai mie, pour che vous requier et prie de cuer entier et loial Dous cuers alegies mon mal qu’i ne m’ochie. (Весёлую и красивую песню я исполню о св. Елизавете, которую воспели птицы в момент её смерти. Обязуюсь служить ей, ибо помню чудеса, сотворённые ею в Камбре. Были явлены сокровища, трое воскресли. Я ошибся, когда по своей глупости не попросил у вас утешения из-за боли, терзающей меня, без вас я не выживу, прошу и заклинаю вас от всего сердца и преданно: милая дама, облегчи мою боль, чтобы она не убила меня). Любопытно, что, раз речь идёт о придворной песни о любви, написанной на народном языке, имя главной героини здесь имеет иную форму: Изабель. (Похожий принцип действовал и в случае с Марией/Марион). Понятно, что магические возможности святой Елизаветы шире, чем у дам, не имевших в покровителях суровых инквизиторов, способных «выхлопотать» им канонизацию у Папы. Но что-то мне подсказывает, что маленькое чудо может сотворить и вполне «обычная» Елизавета, стоит ей только обратить внимание на страдающее сердце влюблённого в неё поэта…