То, что происходит на сцене, напоминает социально-психологический тренинг, устроенный без ведущего. Три дамы пытаются сами себе быть и психотерапевтом, и духовником, и подружкой, и колонкой. «Вопрос – ответ» из женского журнала: они всматриваются в даты календаря, в события дня, в новости, как в гороскоп, и ищут там подсказку: как жить, как поступить, как относиться к мужу, к бывшему, к ребёнку, к собственной старости. Это попытка рефлексии без языка смыслов. Вместо понятий – обрывки советов, вместо анализа – пересказ чужих историй, вместо внутренней работы – бесконечное переливание чая и слёз. И четвёртая героиня спектакля – зал. В основном женщины, те самые тётки, только в куртках и пальто, а не в сценических костюмах. Мужчин – по пальцам пересчитать, да и те выглядят либо подкаблучниками, пришедшими «за компанию», либо растерянными исследователями вроде меня. Многие женщины, я чувствовал, пришли туда за советом, послушать, как другие «выкручиваются», как живут, как терпят, как приспосабливаются. Им очень нужна такая советчица Валя – добрая, мягкая, которая и сопли вытрет, и скажет, как надо, и снимет ответственность за собственную жизнь. Три обезьянки семейной психологии: ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не решать, только жаловаться и искать утешения. Женская дружба, показанная на сцене, – это не союз взрослых людей, а скорее продлёнка для больших девочек: много чувств, мало смысла, много слов, мало решений. Это напоминает мужские посиделки, когда трое приятелей собираются в баню говорить «за жизнь», только здесь вместо разговоров про охоту и бизнес – разговоры про «этих мужиков». С той же степенью стереотипов, но с гораздо большей влажностью в голосе. И так же, как мужские разговоры со стороны могут казаться комическими, так и эти женские исповеди местами выглядели как детский сад старшей группы. За всем этим проступает главная линия – потерянность роли женщины. На сцене отчаянно пытаются освободиться от зависимости, оставаясь при этом полностью зависимыми от мужского мнения, от одобрения подруг, от религиозного оправдания, от представлений общества. Они мечутся между попыткой выполнять «мужскую работу» – быть жёсткими, рациональными, самостоятельными – и невозможностью выдержать эту роль. Получается такой женский «мужичок», внешне сильный, внутренне уставший, лишённый и мужской ответственности, и женской красоты, а рядом – вечные девочки, которые ждут, что кто-то придёт и всё за них объяснит. Где-то на краю этого поля возникает ещё один мотив, который я для себя отметил там, где мужская роль не выдержана, иногда вырастает карикатурная замена, как в некоторых лесбийских парах, где одна берёт на себя роль такого недоделанного мужчины, а вторая превращается в существо, которое в нормальных отношениях с мужчиной просто немыслимо. Это не про ориентацию, а про слом ролей, про попытку построить жизнь без ясного понимания, кто ты, за что отвечаешь и перед кем отвечаешь. Если смотреть «по Слову», по Соломону, то героиням пьесы явно ещё далеко до той женщины, которой «по делам её воздают ей хвалу». Там – твёрдое сердце, мудрость, крепость, труд, честь у мужа и детей. Здесь – обрывки, попытки, желание быть хорошими, но без оси и без вертикали. Я видел на сцене не злых и не глупых людей, а скорей усталых, растерянных женщин, которые тыкаются в жизнь, как щенки, и никак не могут найти дверь.