Старый дом и двадцать лет моей жизни Я вышел из театра, где только что посмотрел «Старый дом», и ощутил, что спектакль, как зеркало, подменяет мои годы, но отражает их искажённо. На сцене — 1968-й и спустя двенадцать лет, 1980-й. Но ведь именно 1988-й был бы правдивей, ярче, страшней и прекрасней. Там, где они показали Олимпиаду с её картонным медвежонком, у меня начинался подлинный перелом — крах и распад, но и свобода. 1967–1968 — годы унижения, каких я больше не видел. Даже армейские муштры показались детским садом. Это время всеобщей лжи, когда Хрущёва сменил Брежнев. При первом ещё теплился энтузиазм, надежда на обновление, пусть и наивная. При втором — ларьки с водкой, утренняя и вечерняя рюмка как узда для народа. Мелкое пьянство стало государственной политикой. И я, юнец, уже понимал: за этой дешевенькой радостью — гибель. Всплывают лица. Евлах — руководитель, обиравший нас со стипендии; его потом и посадили. Тогда всё общество было рассечено на касты — привилегированные и прочие. Одни получали пайки в тайных кладовых, другим доставался пустой воздух прилавков. Всё отвратительно и липко, будто чёрная патока. И вот посреди этой тьмы — «чистая любовь» на сцене, на чердаке. Какие-то юные дурачки, мечущиеся за нравственностью, как за спасательным кругом. Я узнал в этом себя. Влюбившегося в коллегу-учительницу в конце 70-х, когда работал в школе учителем. Но ведь и тогда на горизонте всегда маячил кто-то — скотина-боец за «нравственность», готовый сломать чужую любовь, чужое дыхание свободы. С 1974–75-го я порвал с комсомольской должностью. Невыносимо было тонуть в пьянстве, лжи и показухе. Ушёл работать электриком, затем учителем. Но и в институте усовершенствования учителей всё казалось тем же пустословием: кафедры без духа, занятия без искры. Я знал цену этой фикции. На шабашках за полтора месяца я зарабатывал больше, чем здесь за год — вот он, дисбаланс, вот она, ложь системы. И всё же это двадцатилетие нельзя назвать прямой дорогой «от гнили к свету». Оно было извилистым подъёмом. С 1982 года я стал работать в институте усовершенствования учителей. Шесть лет — невыносимо тяжёлых, но профессионально бесценных. Именно там я прошёл подготовку, отточил знания, чтобы к 1988-му, когда стены рухнули, когда система крошилась и пустела, у меня уже была сила и опыт. Я мог рискнуть. И я рискнул — создал первую частную школу в Ленинграде, в Петербурге. Она называлась просто и гордо — Школа экстернов. И вот этим двадцатилетием я горжусь: от мрака техникумовских лет и комсомольской лжи — к школе, которая стала делом моей жизни. 1968–1988. Двадцать лет — как целая эпоха, как лестница от унижения к свободе. Да, театр назвал это любовью. Но для меня та эпоха стала рождением созидания. Любовь — тыл. А главное — возможность творить и создавать то, что не рухнет от первого же ветра. Я вижу теперь: двадцать лет были не только дорогой из серости в цвет, из вранья в правду, но и школой профессиональной подготовки, дисциплины, умения ждать и действовать вовремя. И когда настал 1988-й — я был готов. Так возникла моя школа, мой «старый дом» — но уже настоящий, не театральный, построенный на моих собственных усилиях и моём духе. И именно тогда я почувствовал зарождение призвания. Я с таким трудом шёл в школу, я вовсе не хотел туда попадать, но постепенно стало ясно: это моё. Моё призвание. Из личной памяти выросла история образования. Моя школа — это форма диалога, обучение в диалоге с теми свободами, которые я создал. Это и «Пилот Разума» — тренинг доверия и смыслов, который я вырастил из собственного опыта. И я считаю: это серьёзный вклад в образование. Личная судьба и история страны переплелись и превратились в путь, ведущий к будущему.