Про любовь, идеи и смерть. Есть у нас с товарищем ритуал. Перед парами пьём кофе из автомата в университете. Вкус не фонтан, но дело не в нём. Дело в паузе. И вот однажды я забыла убрать сахар. Стоим у окна, греем ладони стаканчиками, и, конечно, говорим о любви. — Ну что, как свидание? — спрашивает он. — Как обычно. Не моё. Я делаю глоток. Товарищ смотрит на моё лицо и вздыхает. В паузах всегда видно главное. За окном метель. Москва надевает белую шубу, и город в ней прекрасен хищной красотой, требующей жертв. Снежинки уникальны — каждая кристаллическая решётка. Люди на них похожи. Только городу плевать на неповторимость. Он упивается собственным величием. А приезжие бегут муравьями, ставят галочки и покоряют её. Они знают правило: Москва слезам не верит. Она верит только делам. То ли глюкоза в крови сделала своё дело, то ли душа хочет весны, но взбрёл вопрос: «Как ты там, мой милый?». Мужчина, которого я не знаю. Которого никогда не видела. Тот момент, когда развитая фантазия — единственный наркотик, который ты употребляешь. И вот уже как три месяца она завела меня в тупик: я пытаюсь понять, что такое любовь лично для меня. Катализатором стал разговор с одним судмедэкспертом. Он сидел напротив, ухмылялся и вещал, что любви между мужчиной и женщиной нет и быть не может. Говорил с таким оскалом, что я увидела не циника, а раненого зверя. Глаза не врут. В них всегда — степень боли. Я была с ним согласна. Но на интуитивном уровне не поверила. Себе — тем более. Верить себе, когда ты в чём-то безапелляционно убеждён, — последнее дело. С одной стороны, опыт подсказывал, что меня любили. Я чувствовала это. С другой — сама я, к вашему удивлению, не любила никогда. Играла. Имитировала. Говорила нужные слова, потому что так принято. Достаточно вскрыть любовь скальпелем материалиста, и от неё ничего не останется: биохимия под названием чувства, взаимовыгодный обмен под видом отношений, программа размножения под маской страсти. Но жить материалистами скучно. Невыносимо. И тогда мы придумываем идеи. Потому что всё, из чего мы состоим вне материи, — иррационально: мы не ищем доказательств существования Б-га — мы просто служим; мы рожаем детей, зная, что они причинят нам боль; мы встаём по утрам не потому, что нам обещали успех, а потому что внутри горит «вдруг»; мы пишем стихи, которые никогда не издадут; хороним мёртвых, словно они способны это оценить; храним фотографии тех, кто никогда не вернётся. Концептуалисты довели эту логику до абсолюта. Сол Левитт писал: «В концептуальном искусстве самый важный аспект произведения — это идея. Всё спланировано заранее, а исполнение — лишь формальность». Его знаменитые «настенные рисунки» — это не сами рисунки, а инструкции к ним. Любой человек в любой точке мира может взять их и нарисовать стену. Произведение существует независимо от материального воплощения. А в психиатрии есть понятие «сверхценные идеи». Это не бред и не галлюцинации. Это эмоционально заряженные мысли, которые приобретают для человека огромное, несоразмерное значение. Опубликовавший в юности одно стихотворение в районной газете, может носить с собой ту самую вырезку, декламировать не к месту, убеждать себя и других, что он великий поэт, а редакторы — заговорщики. В остальном он адекватен. Работает, платит налоги, улыбается соседям. Сверхценными могут быть идеи ревности, собственной значимости, физического недостатка. Человек посвящает жизнь доказательству того, что жена изменяет, что у него уродливая внешность, что мир недооценивает его гений. Идея становится важнее еды, сна, отношений, самой жизни.