Если на свете и есть недобрые сказки, где добро побеждает зло - и ебет без смазки, и глумится плешивый царь с поганым двором над поверженным в грязь, изнасилованным добром, если есть на земле недобрые эти царства, тридесятые заплесневевшие государства, то в таком-то, кажется, мы с тобою живем. То есть я не живу, я-то нежить этого края, повезло удрать, под флажки занырнуть, хромая, и очнуться с содранной кожей, но под холмом. Но где сокровище ваше - там же и сердце ваше, а мои-то сокровища - ты и потерянный дом. Царь Кащей просыпается засветло, пьет таблетки, в трех бассейнах ныряет, цербера кормит котлеткой, ждет доклада от верных своих пауков и крыс, получает, читает, кивает, швыряет вниз, выдыхает немного гнилого мертвого смрада… Что ты, друг, говоришь? Почему о Кащее не надо? Это нашего же пантеона родимая слизь. Эти змеи с кавказских гор у него на подсосе, с бородами до глазок, с кофейником на подносе, с похвальбою старинной, все в золотой чешуе, породнившиеся с Георгием чрез копие, а ты помнишь, как десять лет все смеялись частушке, вот же были мы дерзкие, глупые хохотушки, не ловили прозрачных намеков в фольклорном вранье. Утром Путин без затей слопал четверых детей, а пятого, помятого, спасла Чулпан Хаматова. Нет уже этой самой Чулпан, обернулась пичугой, улетела из страшного края сиреневой вьюгой, и помятого пятого некому больше спасать. Разве письма писать. Разве письма в застенки писать, собирать по копейке на чай, на тюремную булку, злые мертвые тени скользят по пустому проулку, чтоб детей из кровати в четыре утра вынимать. Вон царевы солдаты, одетые в крепкие латы, у поганых столпились дверей, молодцы, аты-баты, вот и девочка-птица в наручниках, вот и юнцы, молодые, смешные, свободы запретной птенцы, вот и кровь молодая, живая, вот-вот и прольется. Вот заперхал Кащей вдалеке, это вроде смеется, и Кремлевское время стучит перещелком костей. А над этой землей, словно искры сожженного храма, вьются мертвые пчелы растерзанного Мандельштама, и течет Енисей, и течет, и течет Енисей…