А кто ее пожалеет, мою Москвушу. Ну, может, я и осмелюсь, если не струшу. Такую-то, в шитом платье, в белых чулочках, Балованную да сеченную папину дочку. Под слоем белил свинцовых, румян да сажи прыщи да синяк пунцовый. Затем и мажет. Зато уж и черноброва, и белолика, а ночью лежит, боится, ревет до крика. Да кто ее пожалеет, кто слово бросит, когда коса ее злая полмира косит, когда хозяйские хамы глядят несыто на ручки ее, на ножки, на что не скрыто, Такую-то суку злую, тварь, паучиху, которая всласть жирует, живет нетихо, и все-то она канарейкой поет да скачет. Да кто ж ее пожалеет, когда заплачет. А эта дура безвинно любому рада, и все-то у ней малина, и все парады, гуляет и пьет без просыпа - пиши картину… Вот разве Эли да Осип. Еще Марина…