Пора говорить «Пора» На реке вскрывается лёд, и город раскалывается на мириады зеркал: в каждом осколке видно твоё отражение. В наушниках разливается аккордеон Пьяццоллы, соперничающий со скрипкой, про которую можно было бы сказать плачет, но кажется, это звучало бы слишком пошло. Ностальгия разливается в воздухе звенящей весенней капелью с крыш, щемящей нежностью розово-золотого заката, отдающейся где-то под рёбрами непереводимым русским тоска. Смешная девчушка с жиденькими косичками вместе с папой пускает бумажные кораблики по лужам, которые кажутся ей озёрами. По колено в грязи, она смеётся в лицо прохожим и, конечно же, еще не знает, что через много лет, когда волосы станут гуще, а лужи меньше, и она будет отчаянно сражаться с жизнью, веря, что вот будет премия, квартира, карьера – и счастье непременно придёт следом – а потом однажды наступит в самом начале весны в лужу, вспомнит, как папа, её молодой, красивый, улыбчивый папа, пускал с ней кораблики и выгораживал перед мамой за вымазанную в грязи курточку, и поймёт, что отдала бы все премии, квартиры и карьеры, лишь бы снова оказаться в этом мгновении. Вот оно – время платить по счетам. Время плыть бумажными корабликами по венам города; взлетать над землёй в порыве стать чем-то бо́льшим, чем сумма собственных потерь; жить бешено, на разрыв аорты, на самую сильную долю. Время быть смелым и праздновать жизнь назло смерти, всегда идущей по пятам. Время расплакаться посреди истекающего талым снегом города от красоты жизни, которую раньше то ли не мог заметить, то ли не хотел. И ты идёшь дальше, крутя фуэте на стыдливо скрывающемся под последним снегом и первыми лужами льду, скалишь зубы, превозмогаешь тоску, но идёшь в оглушительную неизвестность будущего и промозглую сырость ранней весны под аккомпанемент гудящих машин, матерящихся подростков и печально-мечтательной мелодии Пьяццоллы. Время застыло, но ты во что бы то ни стало упрямо пробиваешь себе путь к свету, будто хрупкий подснежник, потому что музыка продолжит звучать, даже когда опустятся кулисы.