Снег БабГаля работала дворником. Она жила в нашем подъезде, в квартире прямо над нами, и я не знаю, платил ли кто-нибудь ей за эту работу, но, сколько я себя помню, как только выпадал снег, я неизменно встречала эту суровую бойкую старушку в иссиня-зелёном ватнике с большой металлической лопатой у нашего подъезда. Она была той частью нашего двора, которую принимаешь за неизменный, само собой разумеющийся элемент общего пейзажа, постоянно проходя мимо. Честно сказать, будучи ребёнком я побаивалась её и с возрастом страх никуда не ушёл, поэтому завидя её издалека, я всегда старалась прошмыгнуть мимо неё, чтобы она меня не заметила. Да БабГаля и сама не особенно стремилась быть замеченной. Она всегда выходила на улицу ранним утром, когда весь мир ещё спит и ты для него не существуешь, а значит – ничего ему не должен. И тишину в эти ранние морозные часы нарушал только мерный звук её лопаты – шух, шух, шух! – а потом светлело, постепенно зажигался свет в окнах – наша хрущёвка начинала беспрестанно моргать своими жёлтыми глазами – и к этому времени БабГаля, закончив свою работу, старалась исчезнуть, спрятаться от любопытных взглядов. Эта старушка в своём огромном ватнике всегда казалась мне незыблемой глыбой, эдаким перпетуум-мобиле, атлантом, на чьих плечах держался хрупкий мир нашего двора. *** В то утро снег валил огромными хлопьями. Слой за слоем он укрывал землю, не переставая идти ни на секунду, и в моей голове на секунду промелькнула шальная мысль: ещё чуть-чуть – и наш двор будет погребён под снегом, как когда-то Атлантида – под водой. Наивные размышления прервали звуки буксующих в снегу машин и ругань их хозяев – аккомпанемент утра, никогда раньше не звучавший в нашем дворе. А из сугруба, в которые прямиком попадали выходящие из подъезда люди, доносилось что-то нечленораздельное и непечатное. И едва ли кто-то связал тогда этот снежный коллапс с тем, что в этот день БабГаля – наш перпетуум-мобиле – вдруг исчезла. Не появилась она и на следующий день: брань стала громче, а метель продолжила укутывать двор снежным саваном. А ещё через день, когда я возвращалась домой, я увидела, что дорожка, ведущая к нашему подъезду, вычищена и покрывают её иссиня‐зелёные, точь-в-точь в цвет ватника БабГали, еловые ветви. Осторожно, пытаясь их не задеть, я пробралась к подъезду, на котором повис намокший от снега листок с чёрно-белой фотографией хрупкой старушонки с уставшими, ввалившимися глазами. Снизу будто бы дрожавшей рукой было выведено Галина Константиновна Бобкова и два четырёхзначных числа с тире посередине. Время вдруг остановилось, и по грудине разлилась гремучая смесь грусти и стыда. Каково это: всю жизнь прожить рядом с человеком и даже не знать его имени, не догадываться, что под огромным ватником на самом деле скрывается маленькая старушка со своими радостями, заботами и горестями? Наконец я нашла в себе силы зайти в подъезд, подняться по лестнице и провернуть ключ в замочной скважине – два раза в верхней и один в нижней – и всё это время в голове навязчиво крутилась одна мысль. Как же это странно: можно ведь сказать умерла – значит, в тишине, в своей квартире, в окружении любящих и любимых; а можно погибла – внезапно, героически, визг колёс, остановка сердца – только вот исход всё равно всегда будет одинаковый. Я не знала, каким глаголом нужно было описывать уход БабГали – мне тогда казалось, что я вообще больше ничего не знала. Снег за окном всё падал, из квартиры сверху доносились рыдания, и уже не было никого, кто был бы в силах со всем этим справиться.