Итоги обсуждений в Оптине ч.3 (3) II. Невозможная возможность Слова 1) «Чего у вас не хватишься — все невозможно». Примерно так звучал мой парафраз на знаменитейшую цитату Воланда, и обслуживал этот парафраз не менее принципиальный вопрос, чем в романе. Обсуждение завело нас на самый пик XX в., к Бальтазару, и из столь высокой точки "ущербность" подхода Бонхёффера и матери Марии (Скобцовой) лишилась своего светского очарования. Сведение религиозной жизни к банальному диалогизму, к Другому, ставит под угрозу уникальность христианской керигмы. Работать в хосписе может и гуманист, и атеист. И проводимые ими социальные мероприятия могут быть столь же, если не более эффективны по части заботы о ближнем. Жизни, в сущности, безразлично, какой бонхефферский cantus firmus стоит за её полифоническим многообразием. Это не относится к сути дела и ничего не проясняет в задачах самой жизни. На ум приходят «филерство» и несколько более высокопарное metabasis eis allo genos (греч. прыжок в другой род). По меткому замечанию Карла Барта, современные "совершеннолетние" люди хорошо справляются с жизненными задачами и без теологов с их красивыми речами. Упраздняя тайну, вы упраздняете качественное различие. Количественное приращение (эволюция ошметка в овцу, пластика в бутылку колы) свойственно только внутренней логике мира сущего, но никак не вопросу отношения человека к тайне. 2) Из чего же вырастает мое булгаковское «все-то у вас невозможно»? Текст Марии (Скобцовой) заявил мотивацию (спасение души или удов. физических нужд) центральной для определения "христианского" в христианской практике. Бальтазар заостряет её до предела: мы христиане тогда, когда предстоим Христу в абсолютном послушании. Без оговорок, без ухищрений и трюков (Не можете служить Богу и маммоне, Мф. 6:24). Столь радикальная постановка вопроса имела, конечно, неоднозначный отклик. Главное возражение сводилось к тому, что быть всегда послушным Христу никак невозможно. Мы грешим, сворачиваем на другие, широкие тропы. Часто стоим спиной к Христу. В Христе мы видим идеал, образец, недостижимую вершину, но не реальное место назначения. Отвечаю: если мы допускаем "сказочность" по отношению к части Его обещаний, то не следует ли нам обличить в "кажимости" Христа вообще? Пирит выглядит как золото, но пирит — только кажимость. Сулимая пиритом награда есть ложь, заведомо невыполнимая "клятва". Теперь добавим нашему христианству "проверочное" ребро жесткости — «Христос знал, что ни один человек никогда не приблизится к подлинному бытию с Ним. Знал, что быть Ему послушным невозможно. Тогда в чем состоит смысл Боговоплощения и Воскресения?». Не оборачивается ли тогда домостроительство спасения игрой, или, хуже, жестокой шуткой Божества, а мир, следовательно, грустной комедией? В этом смысле решающим для дискуссии оказался комментарий Семена, что здесь мы имеем дело с господством "здравого рассудка", с рыночным цинизмом, исключающим всякий "утопизм". 3) Обвинение в «излишнем радикализме» промахивается и будет промахиваться, покуда игнорирует радикальность Благой Вести. Бог, абсолютное, рождается человеком, конечностью, от Девы, притом страдает, умирает и воскресает. Ну разве это не бред? Не вызов "обыденной понятности"? Разве «по-беспределу» или «прихоти» говорит Апостол: «а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев — соблазн, а для Еллинов — безумие» [1Кор. 1:23]? И в другом месте пророк Исайя: «ни ваши пути — пути Мои» [Ис. 55:8]? Не требует и не делает ли Христос "невозможное" на протяжении Библейской истории? Если верно сказанное нами, то негоже христианину сторониться той самой, Евангельской радикальности. Всего более — уклонение от радикальности станет для него, христианина, уклонением от самого себя.