Кто-то из подписчиков верно заметил, что критики тут всё больше, а похвал почти нет, так что канал стоит переименовать в “Журнал “Костёр”. Из непонравившихся книг, очевидно. Перечитал последние посты и вижу, что совет не лишён дельности, но переименовывать пока ничего не буду: костёр выйдет чадящим, на мокрых угольках. Редко что вызывает настоящую злобу. Это слишком сильное чувство, ресурсоёмкое, требующее душевных сил. Вспомнил, что не так давно попросил чатжпт написать несколько новелл, совместив в них мотивы книг Сенчина с яркими образцами русского неподцензурья - например, вставить знаменитую сцену из “Эдички” в декорации “Елтышевых”. Жпт не смутился и тут же выдал четыре новеллы: “В серой тряпе", "Смятая трёшка из бабушкиного фартука", "Стекломой" и "Пельмени "Дружок". От результатов я, мягко говоря, охуел. Сцену с негром бывшим медбратом в овине я приводить не буду, так как трусоват, и больше пиздюлей Сенчина боюсь силы новых законов, а вот “Стекломоем” зачитался: Он проснулся от стука. Не сразу понял - за окном или внутри головы. Стук повторился - аккуратный, будто вежливый. Лёха-Душа привстал с продавленного дивана, почесал грудь под засаленной майкой. За окном было серо - та самая утренняя сера, когда непонятно, то ли рассвет, то ли просто тучи. - Ну, - выдохнул он, - пошло-поехало... Подошёл к двери. На крыльце стояла она. Маленькая. В синей куртке, давно выцветшей и с висящей ниткой у рукава. Лицо - как у всех деревенских подростков: ни детское, ни взрослое. Устало-бесстрастное. В руке - полиэтиленовый пакет. - Ты кто? - спросил он хрипло, ещё не отойдя от запаха вчерашнего стекломоя, застоявшегося в лёгких и на языке. - Настя, - сказала она просто. - Можно у вас немного посидеть? Он хотел послать. По-хорошему, чтоб сразу. Но не послал. Только молча отошёл в сторону и рукой махнул - заходи, мол. Она прошла, осторожно ступая по скрипящим половицам. Как будто не хотела тревожить дом. Или его. А может, просто боялась, что он передумает. На кухне он налил себе воды из чайника - вчерашняя, холодная, но не из крана. Девочка стояла у стены. - Есть будешь? - спросил он, сам удивившись, что сказал это. - Можно. Только у меня есть. - И протянула пакет. Там были два батона, пачка дешевого плавленого сыра, и баночка тушёнки. Он кивнул. - Садись. Они ели молча. Она - мелко, аккуратно отрезая хлеб. Он - грубо, кроша, жуя, будто отрабатывая что-то внутри. В какой-то момент он поднял глаза и заметил: у неё слеза. Одна. Скатилась по щеке, будто мимоходом, без крика, без драмы. - Чего ревёшь? - спросил он, почти небрежно. - Не реву, - сказала она. - Это просто... я вспомнила. Он не стал спрашивать, что именно. У него своих воспоминаний хватало, чтоб не спать ночами. Вместо этого он налил ей чаю - из банки, где давно лежали спитые заварки. Они сидели молча, пили. За окном начинался снег - вязкий, как серая вата, налипающий на всё, что ещё держалось вертикально. И в этой тишине, в этом чужом доме, между двумя людьми, у которых ничего не осталось, кроме усталости, вдруг стало чуть теплее. Рассказ длился и длился, Лёха-Душа медленно выправлял крен и даже отказался пить стекломой, приготовленный в сарае чуваком по кличке Химик. ИИ отчего-то любит нравоучительные арки, герой должен неизбежно перековаться, финал обязан нести позитив, будто всё перед ним было лишь подготовкой. Меня обуял серый тоскливый ужас. Я представил библиотечный зал, заполненный пожелтевшими стопками издания “Роман-газета”. За каждым столом сидел Лёха или кто-то похожий, листая жёлтые страницы указательным пальцем и вытирая капающие на бумагу слёзы. В сухом воздухе слышались лишь шелест и глухой стук падающих капель, и будь рядом бутылка стекломоя, я бы прильнул к ней, не задумываясь. К чему этот пост? Нас изучили и по-своему поняли. Как только у тебя появится приём - ты будешь повержен. Твоя любая отличительная черта - твоя слабость, поскольку ее легко можно сымитировать. Твоё лицо, твой образ, твой стиль - это оружие, обращенное против тебя.