Антон Секисов, “Реконструкция” (СПб.: “Все свободны”, 2019 г.) Что делает читатель, когда книга ему не нравится? Если он ценит свое время, но при этом потенциально уважает автора, то отложит чтение, чтобы вернуться к нему через какое-то время. Даст, так сказать, любви второй шанс. Если книга раздражает его сильно, то захлопнет ее и швырнёт в угол. Третий вариант самый мучительный: проклиная сочинителя, он всё же дочитает книгу до последней страницы. Но что делает автор, если книга, которую он пишет, ему опротивела? Тут тоже возможны вариации. Текст можно отложить в ящик стола, оставить в виде файла в гугл-доках с пометкой “доделать”. Можно дать рукописи отстояться, переключившись на что-то другое. Можно не дописывать её вовсе, забыть. Но наш автор слишком ценит то, что уже сделал, и как Горлум ни за что не расстанется с удачным началом, будет греть эти два авторских листа на груди как подаренный матушкой образок. Начало у “Реконструкции” действительно бодрое. Несмешной стендап-комик Саша выступает в клубе, но шутит так, что в зале только тяжело вздыхают. Саша инфантилен, но социализирован, умён, но сентиментален, трезв, но в то же время всегда чуть-чуть прибухнувший. Пьет он исключительно целебную настойку, которую где-то за кадром разливает по бутылкам его бабушка. Ведьмино варево не делает шутки Саши смешнее, но подтачивает реальность, растворяя тонкую плёнку между между явью и инфернальными безднами. Из Нави в Явь затягивает суккуба - плохо прорисованную, молчаливую Майю. Всё, что происходит до её внезапного исчезновения написано вполне бодро и местами даже остроумно. Любовь, страдания, все дела. В Саше Майя выгрызает сквозящую дыру, стендапер теряет покой и ищет обольстительницу по ту и эту сторону ночи. Хорошие книги пишут себя сами. Уверен, что и “Реконструкцию” Секисов начинал сочинять, не зная, куда прорастет сюжет. А он никуда не пророс. То ли импульс был потерян, то ли автора поджимали обязательства и не было времени на обдумывание. Или и время благоволило, и позволяли условия, но иссяк живительный ручей фантазии, а зуд сочинительства, напротив, сделался нестерпимым. С момента, когда Саша попадает на реконструкторскую тусу, сочиняет на эту тему скетч, а затем его начинают преследовать мужики с бутафорскими мечами, книга срывается в глагольную логорею. Связный текст вдруг и навсегда теряет связность. Герой бежит, скачет, падает, несётся, срывается, галопирует, бежит вновь, прыгает в окна, получает в щи от рыцарей. Его преследуют великаны и гномы, властные незнакомцы нагибают неразрешимыми квестами, предают друзья, дурманят сектанты. Мир рвется от этой скачки в лоскуты, но следить за обезьяньими прыжками Саши не остаётся никаких сил. Старательно выписанный молчел на ваших глазах превращается в героя немого кино, безумного Бастера Китона, попавшего под паровоз ранних пелевинских текстов. Бабушкина настойка вызывает к жизни орущий хор давно забытых призраков. Дворяне-чернокнижники вызывают к жизни темное божество, на заброшенном заводе “Фрезер” в голос воют истрепанные низкими вибрациями пролетарии, фсбшники просят Сашу принести им черный ящик, а Саша уже на все согласен, потому что стал каучуковым плачущим супергероем. Бабушка, милая бабушка, ты спаивала меня специально! Оставшиеся две трети книги написаны парадоксально плохо: в них есть сюжет, но нет смысла, просто происходит интенсивное движение всего. В визуал движение не складывается, ибо текст становится откровенно халтурен. “Время тянулось так долго, что я многократно отжался, потом принял душ и сразу за тем - ванну”. Вы бы смогли принять душ и сразу за тем - ванну? Нет, потому что ее сперва потребовалось бы наполнить. Но у героя “Реконструкции” на это нет времени. Книга не закончится ничем. Сашина бессмысленная беготня вымотает вас как гонконгский грипп и оставит без катарсиса. Просто оборвётся. То, что вы не швырнули книгу в угол, не делает вас лучше. Вы всего лишь любите книги, и любовь эта слепа. “Секисов, четвертого шанса я тебе не дам! - во