Эрик Булатов, “Эрик Булатов рассказывает. Мемуары художника” (М.: Эксмо, Бомбора, 2025 г.) Мемуары художников почти всегда тяжеловесны и книга Булатова - не исключение. Это сухой текст, в котором нет места шуткам, забавным случаям, всему тому, что обычно расцвечивает воспоминания. Вместо этого Булатов коротко вспоминает детство, годы учебы в Суриковке, дружбу с Фальком и Фаворским, а также долго объясняет, как правильно понимать его картины. Пока писал этот абзац, пытался вспомнить, а существуют ли вообще легконаписанные книги художников, но кроме Сутягина и Пивоварова не вспомнил никого. Дело в том, что живописцы - люди предельно серьёзные, и всё, что вам кажется сочетанием цветов на холсте, на самом деле - философия. Картина - дело долгой выделки, спонтанности тут не место, и пока работают глаза и руки, в голове происходит такая же размеренная работа, объяснение себе и миру того, чем ты занят. Особенно в случае, если ты отец московского концептуализма, и герменевтика для тебя не менее важна, нежели, собственно, изобразительность. В разъяснениях Булатова много полезного и то, что многие зрители чувствовали интуитивно (базовое несоответствие изображения и доминирующего текста поверх него, тревога, вызванная этим приёмом, остранение и пр.), сам художник излагает последовательно и аргументированно. Но самый важный вопрос остаётся за кадром: почему ЭБ начал писать именно так, что послужило толчком (или, как сейчас модно говорить, “стало триггером”) к тому, что поверх советской плакатной реальности стали проступать огненные буквы? Второй вопрос, ответа на который в книге нет: как реагировало общество на картины, ирония в которых почти не читалась? На “Советский космос” с раздутым Брежневым, увенчанным нимбом из герба СССР, на “Улицу Красикова”, по которой праздный московский люд идёт совсем не туда, куда ведёт его Ленин с плаката, на хрестоматийную “Славу КПСС”? Ирония Булатова - это не альбомы группы “ДК”, где действительность ядовито шаржировалась в духе журнала “Крокодил”, это игра на тонкой грани. Булатовский Брежнев вполне мог бы висеть во Дворце съездов, и смотрелся бы там органично. Получается, что дело и в контексте среды? А это ведь еще один концептуальный план, о котором в книге ни слова. Как выставлялись работы Булатова, какую реакцию вызывали у обычных зрителей, у коллег-нонконформистов, у партийного начальства? Булатова в целом не притесняли и заработок иллюстратора детских книг вполне позволял спокойно жить и заниматься любимым делом, так же, как это делал его сокурсник Илья Кабаков и десятки других художников. И хотя многие из них пеняли на подёнщину, сейчас понимаешь, что застывшие брежневские годы были подобием уснувшего рая, с мягко светящимися сквозь туман окошками чердаков и подвалов, где разливают чай, курят на кухне и ведут долгие разговоры об искусстве. Из нашего, оскаленного в гримасах, времени эти пасторали иначе воспринимать невозможно. Пятая часть книги отдана воспоминаниям о художнике (в момент ее выхода он был ещё жив), и вот их уже читаешь с облегчением узнавания, пока среди уютных баек Рубинштейна и Файбисовича вдруг не возникает текст Эльвиры Набиуллиной, ложащийся на общий идиллический фон не хуже тревожащих красных букв.