Владимир Сорокин, “Первый субботник” (М.: Ad Marginem, 2001 г.) На ночной набережной в большом закопченном котле варили какой-то непроясненный суп. У меня болела голова, будто я выпивал все эти дни, так что я решил, что “жидкое” меня спасёт. Девушка в киоске сказала, что варят они не что-либо, а фобо, и я заказал миску. Местный фобо оказался чем-то вроде расплавленного сверхжирного студня, но головная боль не отпускала и я съел всё, что мне подали. Сперва мне было очень хорошо, а потом стало очень плохо. Я провалялся в бреду ночь, следующий день, а к его вечеру по наитию прибег к радикальному средству: скачал “Первый субботник” Сорокина, который никогда не читал целиком, от начала и до конца, соблюдая принцип непрерывности. Сорокина обычно маркируют как деконструктора, разлагающего, перерабатывающего язык официоза. С одной стороны, так и есть, с другой (и это поразило меня с той же силой, что и в момент первого прочтения некоторых рассказов из сборника в периодике конца 1980-х) - в новеллах из “Субботника” деконструкция всегда сводится к сатанизму. Язык не упрощается до ангелических словоформ, тут не как на Венере, ангелы не говорят языком из одних только гласных, наоборот - это всегда погружение в бездну, низвержение в такой дикий Мальстрём, что в направленности движения сомнений не остаётся - этот лифт несётся прямиком в ад. Более того, зачарованность, одержимость этим стремительным падением, созданием прямого портала - и есть главная интенция сорокинских текстов. Язык в них разлагается не естественным путём, не путём зерна, не по заветам Заболоцкого, не бесстрастно. Он именно портится: загнивает, смердит, пузырится червями будто это конечная форма, финал. Из этого перегноя ничего вырасти больше не сможет и этой нефтью никакую машину не заправишь. Ходил ли ВС к психоаналитику? Мне кажется, что внутри он довольно простой, собранный из устойчивых конструкций. Как впервые открылся этот портал? Почему одна из деталей этого механизма оказалась не 0,6, а 0,32? Как механизму удаётся сохранять стабильность и устойчивость при такой поломке? Подумал, что эти вопросы я стабильно задаю всем писателям, чьи книги в последний год читаю. В “Субботнике” огромное очарование заложено как раз не в деконструирующих финалах, а в ткани языка, который писатель мастерски имитирует, языка позднебрежневской эпохи, зараженного губительным мицелием. Не будь в этих новеллах расчленёнки, калоедства, самой лютой содомии и прочего порушения основ, я читал бы их, думаю, с неменьшим удовольствием, т.к. в этих текстах всегда есть внутреннее напряжение, примерно как в бесконечных диалогах героев Тарантино. На моменте взрыва я бы, наверное, и остановился. Интересно, как воспринимали ВС органы контроля и наказания? “Субботник” написан с 1980 по 1984, и с точки зрения власти ВС - настоящий враг, вредитель. Даже не знаю, в виде кого его изобразили бы штатные художники журнала “Крокодил”? Постоянно сравниваю “тогда” и “сейчас”, потому что поздние 1980-е на уровне ощущений помню весьма хорошо и, гадом буду, из нынешних они кажутся ватной подушкой с гусиными колкими перьями. Ещё бы надо (но лень) посмотреть на год последнего переиздания сборника, попробовать из этого тоже сделать выводы. “Субботник” гораздо радикальнее поздних сатирических книг ВС, и темы, которые он подвергает распаду, в 2025 табуированы в разы сильнее, нежели сорок лет назад. Если обобщать, то простым деконстуированием ранние тексты ВС не объяснить. Для этого в них слишком много личного и желания не просто разъять монолит глухих формальных текстов, но еще и как следует шокировать, опрокинуть, адски поднасрать. В позднем Сорокине именно этой ярости и не хватает. Как и Гоголь, он впал в осмысливание того, что досталось ему просто так, как дар, пусть и такой страшный. “Субботник”, как я и ожидал, помог. Дурнота прошла и я встал с кровати почти здоровым человеком, будто выблевал чертов фобо и очистился до основ.