С печалью наблюдаю, как уходит из моей жизни прекрасное. Знаете, всякие такие щемящие чувственные переживания, полусонные полёты души, после которых плачешь, прозрения, ну и прочие нежные вещи, которые случаются, когда бухаешь. Точно как в романсе, стороной наискосок уходят. Первым меня покинул абсент и связанные с ним психоделические откровения — просто однажды я попробовала какое-то французское пойло, в которое вместо туйона щедро намешали ментол. Нет, я верю, что где-то существует чешский king of spirits, но там где он, там нет меня. А к остальному я теперь не могу прикоснуться чисто технически, сразу спазмы и тошнота. Потом меня покинул мескаль, восхитительный и тоже немного галлюциногенный напиток, отсылающий нас в полёты духа — и даже если ты привязан к скале тяжёлой цепью, тебе придётся летать вместе с ней, как говорил Дон Хуан. Что-то пошло не так, когда мой ребёнок подарил мне 750 родного мексиканского eterno в непрозрачной (это важно!) бутылки. В тот вечер я была грустна. Даже текст есть про то, что случается, когда к мужчине подходит маленький бледный конь апокалипсиса и тихо говорит «мне одиноко»: «Самые большие глупости в жизни я совершила, вырвавшись из любящих объятий и умчавшись в степь с криком «мне одиноко». Все трагические последствия таких скачек я могла объяснить единственной фразой — «мне было одиноко». Иногда ещё «у меня был трудный период», но так надолго мне редко удавалось ускакать. Дима приучился не спускать с меня глаз в полно- и новолуние, во время лунных затмений и вспышек на солнце, но в то воскресенье случайно отлучился поработать». В непрозрачной бутылке трудно понять, сколько выпито, нужно ли объяснять, что было дальше? После этого я четыре года не прикасалась к алкоголю вообще, но всё проходит. Правда, мескаль больше не рискую. Потом был пятнадцатилетний шотландский Dalmore, им тоже угостил меня мой ребёнок, и я начинаю что-то подозревать. Заела вискарь печёночной котлеткой из Виктории и последствия были таковы, что с тех пор я не выношу ни виски, ни печёнки. Недавно поняла, что красное вино тоже заканчивается, знакомый спазм и мигрень приходят даже от пары глотков. Страшно подумать, что остаётся. Может быть, чёрный ром. Ром двадцатитрёхлетней выдержки веселит сердце и позволяет  влюбляться в мужчин со шрамами, а восьмидесятиградусный ром даёт почувствовать себя гражданином мира в любом кабаке планеты. Может быть, портвейн — даже наверняка портвейн. Водка со льдом, выпитая через соломинку, всё ещё делает меня храброй до нахальности.  У моря в конце дня я всё ещё могу смешать сухое белое вино с водой, тогда меня окутывает мерцающее газированное облако, смягчающее жару и позволяющее, например, забраться на соседнюю горку легко, как на крылышках. Остаётся «глювайн путешественника» — это когда пару недель живёшь в какой-нибудь стране, потихоньку пробуя местные напитки, а вечером накануне отъезда, если самолёт не с утра, варишь из остатков дикий ведьминский напиток. Но уже с осторожностью. Если окажусь в Греции зимой, будет метакса, согретая в ладонях и выпитая на ветру. Если попаду в рюмочную к Ицковичу — домашняя настойка. Но так вообще конечно да, чувственный мир схлопывается. Грустно мне от этого, господа. И одиноко.