О замечательной русской прозе, или что-то наподобие рецензии на книгу А.Н.Мещерякова «Бывалые люди в небывалой стране» Сочинять можно по-всякому. Можно проживать чужие жизни, находя в них второго себя. И пусть только на бумаге, но жизнь твоя удалась. Для этого понадобился бы роман, наиболее почетный жанр для заговаривания жизни. Но роман писать скучно: ты знаешь, что будет в конце, а потому томить читателя долгим ожиданием становится не с руки. Да и сверх того, любой роман – это мастеровитое притворство. Если нет привычки притворяться в жизни, то и на бумаге мало что выйдет. Но как же тогда писать, если писать очень хочется? Французы придумали слово «автофикшн». Мы заимствовали его из английского. Японцы придумали «записки». На них ориентируется Александр Николаевич. Но записки его идут с прибавкой «русские», ибо подмечает он все русское и героев своих не бросает на середине строки. Жизнь – один сквозной сюжет, не имеющий конца (как минимум, пока ты не сел писать). «Записки» – повод пересмотреть свою жизнь, поделенную на эпизоды, она становится отчасти чужим, но до боли знакомым текстом. О жизни писать можно по-всякому. Можно раскройным ножом вторгаться в ее ткань, каждый раз опускаясь до сноски: «все было так, и остается только добавить…». А дальше – рефлексия, идущая от мозга. Писатель талантливый жизнь свою осмысляет не сносками и приписками на полях, а на уровне языка, и это уже работа сердца. Причем язык здесь – не способ придать повседневной жизни хоть какую-то значимость в глазах читателя: можно высокохудожественно описать ранний завтрак с кашей. Читатель облизнется, позавидует и станет испытывать к автору недоверие. Язык – это восприятие мира: метафоры или красочные описания рождаются в книге не от искусственного таланта пишущего, а от его безысходности. Как иначе одолжить свои глаза другому? В глазах Александра Николаевича мир очень сложен. В нем находится место и радостному, и печальному, и смешному, и неловкому. Словом, это подсвеченная проза, и чувства твои совпадают с чувствами автора. Они попросту не могут не совпадать, ведь такая литература не для всех. Ты проходишь проверку сразу на первых страницах: если ты готов к неполиткорректному, честному рассказу, вышедшему из богатой жизни (а не богатой фантазии), то чтение идет легко и споро. Словом, автор вроде бы рассказывает всем, но на деле – «своим», понятым в духовном отношении, мировоззренческом. Читать можно по-всякому. Можно забраться вглубь чащи бесчисленных слов и продвигаться вперед по засечкам, оставленным автором на стволах дерев. Можно попутно ценить природу, природу слова, как удачно разрослась эта роща. Я по-доброму завидую автору и гляжу в просветы между стволов: куда-то в сторону той самой жизни, в которой и сам бы хотел пережить многое из того, что так щедро описывает АН. Советский кинотеатр «Иллюзион», расположенной в «высотке» на Котельнической набережной, славился тем, что там показывали хорошие фильмы. Хорошие фильмы всегда наперечёт, и когда «сарафанное радио» донесло, что в «Иллюзионе» покажут потрясающую, как говорили, ленту «В огне брода нет», я немедленно скатился к кинотеатру по Вшивой горке, часть которой была мощена ещё дореволюционным булыжником. Я жил совсем рядом, на улице Володарского. Этот страшный и действительно гениальный фильм Глеба Панфилова и Инны Чуриковой про гражданскую войну произвёл на меня сногсшибательное впечатление. После титров «конец фильма» я вышел на прозрачный июньский свет и уселся на скамейку, будто специально предназначавшуюся для послесеансных размышлений. Закурил и стал заново переживать жизнь и смерть главной героини - Тани Тёткиной. Я безответно влюбился в неё, и мне не хотелось, чтобы она умерла. Но меня никто не спрашивал, так что мне пришлось оплакивать её. Тут откуда-то выпорхнули юноша с девушкой. Они держались за руки и были счастливее меня. И, конечно, красивее. По сумасшедшему блеску в глазах я понял, что это была для них первая всамделишняя любовь. Они и вправду выпорхнули - разбушевавшие