Про преимущества работы над отношениями с родителями Я в рамках терапии сейчас работаю с темами, которые возникают из-за блогерской деятельности, так как на самом деле я ощущаю позицию блогера как довольно уязвимую. Тебе нужно на регулярной основе быть достаточно смелым, чтобы оставаться кем-то непонятым и непризнанным, и это может быть тяжеловато. Лично у меня вся эта деятельность активировала много застарелых паттернов, которые глобально в моей жизни уже давно отошли на второй план. Поэтому мы часто говорим о невозможности полностью «проработаться» так, чтобы никогда ничего больше не беспокоило. Например, с этими паттернами я уже научилась справляться в менее узязвимой позиции и даже не могла предположить, что когда-то окажусь в точке, где какой-то внешний контекст заставит меня учиться обходиться с ними по-новому. И вот, сегодня на сессии мы работали с раненной частью меня, которую, мне казалось, я хорошо знаю как часть, которая боится быть изгнанной из общества. Что то, что ей движет — это именно страх. И поэтому я очень глубоко поразилась, что при прикосновении к ней я обнаружила теперь вовсе не страх. А стыд. Стыд за факт своего существования, который сформировался у меня в глубоком детстве из-за того что я видела, как маме было тяжело меня воспитывать. Тяжело ей было во-многом не из-за того, что я какая-то ужасно сложная была, а потому что папа ушел из семьи и никак маме не помогал. И, очевидно, лицо мамы, которое я видела перманентно и, как и любой ребенок, связывала с собой — это усталое, разочарованное или расстроенное. Этот первичный опыт повлиял на то, насколько потом, в процессе становления личности, мне было легко поверить в то, что я заслуживаю плохого отношения других детей или учителей. И так стыд разрастался: стало стыдно за то, как я выгляжу, за то, как я чувствую, за то, чем я увлекаюсь, за то, с кем дружу, за то, насколько я понятлива или непонятлива, за то, что я совершаю ошибки и так далее. Мне стало стыдно за те качества, которые по сути своей были чем-то хорошим: за любознательность, за непосредственность, за непредвзятость к другим, за мягкость и скромность и так далее. Потому что эти качества другие люди выбирали как объект реализации своей власти и самоутверждения. Весь детский возраст начиная лет с 8 и до 16 это чувство пронизывало мою жизнь, а потом я адаптировалась к нему так, что у него не было никакой возможности до меня добраться: я стала сильной, харизматичной, успешной, схватывающей на лету и так далее. Но сейчас, когда я подступаюсь к рилсам, я иногда ощущаю себя так же, как в школе: будто холодные и злые одноклассники и учителя решают, заслуживаю я их уважения или меня можно сравнять с землей. Я к текущему моменту уже имею такого заботливого и теплого внутреннего родителя, что со всем этим стыдом и болью на самом деле могу справиться сама. Но после сессии я почувствовала желание поговорить об этом с мамой, рассказать ей про этот первичный стыд. И, благодаря тому, какую работу проделала я, мама и мы с ней вместе этот разговор мог состояться и быть валидирующим и добрым. Я не хочу чтобы меня поняли неправильно: без вклада второго человека такая ситуация невозможна, мама правда тоже трудилась и трудится, наверное не любой родитель стал бы это делать, но этот труд стал возможен именно в нашем с ней тандеме. Я не могу себе представить чтобы такой диалог был бы безопасным и поддерживающим для меня с ней 5 лет назад, но именно за счет этого совместного труда, сейчас та девочка из моего опыта может опереться не только на меня, но еще и на маму. И услышать напрямую очень честный ответ: «Конечно, я не буду врать, что я очень часто была в отчаянии, мне было тяжело и я не знала, что с тобой делать. Но если бы сейчас мне нужно было выбирать снова, я бы это повторила не раздумывая, просто воспитывала бы тебя уже совсем по-другому, исправляя те ошибки, которые сделала в этот раз. Я не знаю, была бы моя жизнь легче и лучше или нет, но знаю, что в ней бы не было тебя, а от этого я бы ни за что