Народ безмолвствует, а граф — говорит: сети интриг Пушкина в «Борисе Годунове» Одним из сильнейших текстов русской литературы я считаю драму Пушкина «Борис Годунов». Это та самая, где шапка Мономаха тяжела, у царя в глазах кровавые мальчики, а народ безмолвствует. Та, после которой Пушкин, по собственным словам, «бил в ладоши и кричал, ай да Пушкин, ай да сукин сын». Пьеса об убийственной природе власти, которую и 200 лет спустя можно читать как актуальный гайд по русской политической культуре: Чем кончится? Узнать не мудрено: Народ еще повоет да поплачет, Борис еще поморщится немного, Что пьяница пред чаркою вина, И наконец по милости своей Принять венец смиренно согласится; А там — а там он будет нами править По-прежнему. В 2011 году Владимир Мирзоев снял по «Борису Годунову» кино в декорациях современной Москвы — и пушкинский текст в устах мрачных воротил на «Мерседесах» в дорогих костюмах и темных очках звучит органично до оторопи. Смотришь и думаешь: действительно, страна, в которой за 10 лет меняется все, а за 200 лет — ничего. Для формы «Бориса Годунова» важно, что Пушкин опирался на драмы Шекспира. я расположил свою трагедию по системе Отца нашего Шекспира «Борис Годунов» действительно построен по Шекспировской модели: белый стих с прозаическими вставками, соседство высокой трагедии с базарно-площадным фарсом, свобода перемещения во времени и пространстве. Единства места, времени и действия, предписанные классицизмом, отставлены Пушкиным в сторону: события происходят с 1598 по 1605 год, действие постоянно перемещается между Москвой и Польшей, царскими палатами и народной площадью, тихой кельей и полем битвы. Такое устройство делает пьесу интересным объектом для сетевого анализа. Если представить все контакты между персонажами в виде сети (графа), то, во-первых, хорошо видны два ключевых пространства пьесы — Москва и Польша, откуда на Бориса идет войной Лжедмитрий (Григорий Отрепьев). А во-вторых, можно измерить сетевые центральности персонажей и увидеть уникальную позицию второстепенного на первый взгляд персонажа Гаврилы Пушкина. Не то чтобы Гаврилу Пушкина совсем не замечали — однофамилец автора в тексте заведомо привлекает внимание (а тут этих однофамильцев аж два: реально существовавший Гаврила Пушкин и его выдуманный дядя Афанасий). О роли Гаврилы писали такие солидные комментаторы, как Г.О. Винокур и Л.М. Лотман. Но у той же Лотман Гаврила проходит в общем ряду «интригующих» аристократов, через запятую после Шуйского. А вот сетевой анализ раскрывает его уникальную роль. Гаврила Пушкин, который вообще-то появляется и говорит в пьесе гораздо реже, чем тот же Шуйский (не говоря уже о главных героях: Борисе и Григории-Лжедмитрии), занимает в социальной сети пьесы позицию «связующего». Формально она характеризуется очень высокой промежуточностью (betweenness centrality). Это такой формальный показатель, для которого считается, сколько путей всей сети проходит через узел. Кстати, по этому показателю иногда ловят шпионов в исторической переписке. В визуализации выше видно, что причина — промежуточное положение Гаврилы между Москвой и Польшей. И действительно, именно Гаврила обеспечивает «неформальные контакты» между враждующими полюсами пьесы: сначала через дядю, а потом и сам, появляясь в стане московского войска и переманивая лучшего воеводу, Басманова, на сторону самозванца-претендента… чем и обеспечивает его восхождение на престол в конце. Если вспомнить, что для самого А.С. Пушкина важен личный миф о причастности рода Пушкиных к русской истории («мы к оной руку приложили»), такое встраивание Гаврилы в конструкцию «Бориса Годунова» не удивляет. Но для цифровых методов отрадно, что его роль высвечивается именно в сетевом «экстракте» пьесы. Тогда как при чтении Пушкинского текста Гаврила может теряться среди прочих, говоря словами Лотман, «аристократов в бесконечных интригах». P.S.Скачать сеть пьесы в машиночитаемой форме можно с DraCor (моя визуализация сделана именно на их данных). Там же ест