Устойчивость — та добродетель, которую я больше всего хочу видеть в своей дочери. Та, за которую, как мне кажется, я несу наибольшую ответственность — посеять её в ней. Та, которая, на мой взгляд, сегодня важнее любой другой. Но что я на самом деле имею в виду, говоря это слово? Послушав блестящую книгу Сорайи Чемали The Resilience Myth, я поняла, что не ошибалась, придавая устойчивости такое значение, но я была недостаточно внимательна к тому, что именно под ней подразумеваю. И я в этом не одинока. «Устойчивость» стала модным словом — его используют повсюду и для самых разных целей. Хочу попробовать разобраться, что за ним стоит. Настоящая устойчивость, как утверждает Чемали, — это не история про отдельного человека, который «молодцом» оправляется от трудностей. Такая идея - проявление грубого индивидуализма — иллюзия западного мира, положенная на мотив «стойкости». Подлинная устойчивость — это про коллективность и уязвимость. Истинная устойчивость рождается из взаимозависимости, уязвимости и признания реальных, здоровых ограничений. Всё это кажется мне абсолютно логичным, и всё же я раньше не слышала этот аргумент именно в такой форме. Представление об устойчивости формируется под влиянием индивидуалистического характера нашей культуры. Через истории, новости, популярное кино, образование, спортивную культуру, милитаризм и многое другое нас учат: отдельные люди страдают, но если они сильные, то выдерживают и даже растут. Нас приучают думать, что справляться со стрессом, утратами, адаптироваться к травме — это прежде всего наша личная задача. Потому что именно такая схема обещает (и соблазняет) ощущением максимального контроля. Но чаще всего мы имеем дело с отсутствием контроля, с подлинной уязвимостью. Когда мы говорим, что «нужно быть устойчивыми», мы реагируем на факт нашей хрупкости в сложном мире. Мы не эволюционировали как атомарные, полностью самодостаточные существа, живущие в логике конкуренции и доминирования — именно на этих предпосылках строятся модели «устойчивой силы» и «mental toughness». Да, нам действительно нужно индивидуально учиться адаптироваться. Но почти никогда мы не делаем это в одиночку — всегда и в любых обстоятельствах. Это лишь частичная истина и точно недостаточная. Мы живы сегодня как вид именно потому, что опираемся на коллективное мышление, взаимозависимость, взаимную заботу и интеграцию с окружающей средой — а не на отделённость от неё (об этом совершенно божественно, не могу описать другим словом, пишет и говорит Александр Асмолов). Очень интересно наблюдать, как дети нового поколения проявляют устойчивость — и как часто это обесценивается. Современные дети, подростки и молодые взрослые выросли как цифровые аборигены в плотно связанной, ускоренной социотехнической реальности. Их мышление гиперсвязанное, множественное, текучее. Им приходится учитывать контекст, сложность, связи во времени и пространстве — как негативные, так и позитивные. Их устойчивость рождается не из изолированной субъективности личного роста, а из включённой, реляционной осознанности. Это другой способ быть — который старшие поколения часто не понимают и которому сопротивляются. Интересно, что в нашем сознании продуктивность равна устойчивости: если мы работаем, заняты, производим — значит, мы сильные и добродетельные. Но возможно, дело не в том, что продуктивность — симптом устойчивости, а в том, что устойчивость становится следствием ощущения признанности и ценности в культуре, где нужно заслужить свою значимость — и где она отождествляется с деньгами. Можно быть занятым, подтверждать свою идентичность, обеспечивать себя и семью — и при этом испытывать истощение, выгорание, утрату контакта со своими чувствами, с людьми, которым вы нужны в моменты горя. → мы уязвимые, зависимые существа, выживающие через взаимную заботу 🧡 Игнорирование этого ведёт к катастрофическим последствиям, которые мы, увы, наблюдаем сегодня.