#заметки Как отмечал Ойген Финк, игра столь же изначальна, как смерть, труд, господство и любовь. Отношение серьезной деятельности и игры в некотором роде напоминает классическую оппозицию природы и свободы: игра меняет приоритеты и перекраивает привычный ход времени, смысл слов и амплуа участников так же, как свобода переопределяет природные законы. Игра развертывается в некотором воображаемом поле, как будто бы раскинувшемся поверх обыденности пространства и времени. Впрочем, то же было бы верно и, например, для любых других циклов экономической деятельности в отношении времени жизненного цикла. Быть может, азарт является наиболее совершенной формой чистой аффектации как таковой? Если следовать Финку, особенностью игры оказывается «глубокая беззаботность, ее радостное, пребывающее в себе настоящее, ее бесцельность и бесполезность, ее блаженное парение и удаленность от всех насущных жизненных нужд». Игра зачастую ассоциируется с развлечением, несерьезностью и особенной радостью — этот её аспект отмечал ещё Й. Хёйзинга. Однако разве игровое пространство, приобретя автономию от всего прочего мира, преисполненного непредвиденных обстоятельств, не гипертрофирует вклад и виновность каждого участника в происходящем — и тем самым, не выступает ли игра как предельно серьезное, и именно оттого — предельно радостное — предприятие? Известное в спортивном контексте выражение «честная игра (fair play)» — ясный пример того, что в искусственно смоделированных условиях возникает возможность свести к минимуму волю случая, тем самым реализовывая ту справедливость или правду, которым обычно недостает места.