Поговорим о молитве. Есть ощущение, что молитва для огромного количества людей невозможна. Не формальное произнесение слов, конечно, а примерно в том же значении, что у Бродского в «Разговоре с небожителем»: Не стану ждать твоих ответов, Ангел, поелику столь плохо представляемому лику, как твой, под стать, должно быть, лишь молчанье — столь просторное, что эха в нем не сподобятся ни всплески смеха, ни вопль: «Услышь!» Вот это мне и блазнит слух, привыкший к разнобою, и облегчает разговор с тобою наедине. В Ковчег птенец, не возвратившись, доказует то, что вся вера есть не более, чем почта в один конец. Если молитва — это именно такой разговор, в котором мы знаем, что ответа не будет, но, тем не менее, говорим, — то способность к (и потребность в) молитве возникает из исторически сложившейся привычки к внутреннему диалогу с кем-то очень важным для нас. Кто с нами, даже если не отвечает. А отсутствие такой привычки делает молитву невозможной, или отменяет потребность в ней, что то же самое. То есть, если по-брауновски, наши отношения с богом заданы нашим расстройством привязанности. Как мы научились общаться со значимым Другим (не обязательно с биологическими родителями), так мы говорим с богом. В этом месте, кстати, не получится сослаться на то, что «я буддист, а в буддизме бога нет». Его там «нет» как вещи. Нет такого существа, которое мы могли бы объективировать, назвать — вот он — и поставить на отведённое ему место. Это было бы концепцией. Буддизм на Востоке, как и объектно-ориентированная онтология на Западе, показывает, что такая объективация не применима, вообще говоря, ни к чему. Ничто не является объектом, который мы можем полностью уловить и обращаться с ним по нашему усмотрению. Но если с остальными объектами ещё есть вопросы, то в случае с богом это становится предельно очевидным. Бога как вещи нет, но отношения-то с ним — есть. Попробуем поговорить об этом сегодня, в воскресенье 22 марта, в 19:00.