Как известно любому читателю православных богословов ХХ века, есть такое общее место: восточное христианское богословие персоналистично, а западное — эссенциалистично. Тем курьезнее видеть, как католические мыслители той же эпохи переворачивают этот эффектный контраст, обращая его против Востока и всяческой «азиатчины» (включая, конечно, и нашу, русскую, «азиатчину», куда без нее!); мол, чтобы преодолеть азиатский диктат сущности, необходимо припасть к живительным истокам западного персонализма. Ниже я приведу обширный и показательный фрагмент из Валтасара, а пока — две заметки на полях. 1. Конечно, подобные противопоставления попросту не слишком научны: это скорее публицистика, в лучшем случае — конструирование образа самого себя через (чучело) кого-то «иного», чем серьезное богословие. Авторам ХХ века хотелось сказать, что их «правильное» христианство не враждебно личности и свободе, в отличие от «неправильного христианства», которое бывало в истории; на роль «неправильного» они и назначали ближайшего «другого». Другого называли безличным эссенциалистом — обвинение серьезное, если вспомнить, что эссенциализм был важным элементом в философиях фашистских и тоталитарных режимов [осуждаем категорически]. Наугад два предложения из книжки про мыслителей румынского фашизма: «Это фантасмагорическое объяснение, целью которого было легитимировать антисемитизм… повлекло за собой определенные практические действия… Его аргументация развертывается в двух планах: онтологическом (где она основывается на сущностном, эссенциалистском постулате)…» (Ленель-Лавастин А. Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран. М., 2007. С. 160-161). Иными словами, если кто-то эссенциалист, то есть в нем нечто тоталитарное. 2. Но если отвлечься от публицистики и политики, то вообще взгляд Бальтазара кажется отчасти оправданным: во всяком случае, софиологическая философия и вправду в корне своем имперсоналистична, как кажется. *** «…на высвеченную аристотелевской философией христианскую картину мира здесь отчасти падают тени платонизма и принимается и развивается дальше то мирочувствование, которое определяет как византийское Средневековье, так и новейшую русскую религиозную философию — софиологию. “София”, которую Булгаков мыслит как некую трудноопределимую промежуточную сущность между Богом и природой мира и которая одним своим ликом обращена к вечности — как вечная тварность, надмирная и в то же время пассивная, женственная область идей, — а другим своим ликом обращена к миру как его корень и основание, — эта превозносимая Бёме, Шеллингом, Баадером, Вл. Соловьёвым “София” приходит к ним через Византию от древних истоков, платоновских и гностических. Некое неискоренимое недоверие к самостоятельной, предметной, всякому участию в благодати предшествующей и притом не только душевной, но и телесной природе, да и к коренной аналогии между Богом и тварью вообще, всегда было близко восточному мышлению и заставляло его ощущать все формы снятия, растворения, разрешения конечного в бесконечное как принципиально родственные себе [испр. по немецкому оригиналу. — прим. П.П.]. Таково было его общее наследие, от далёкой Азии до неоплатонизма: религиозное мышление под двойным знаком безличного (отсюда — тенденция к тождеству) и мирового фатализма (отсюда — склонность приравнивать греховность к конечности). Максим здесь ставит перед собой задачу не просто уйти от восточного мышления, обратившись к личностному мышлению Запада, но высветить всё восточное мышление спасительной личностной христологией. Возвести в таком просветлении безличное в личную сферу означало взять на себя труд невероятной тяжести. Нет ничего удивительного в том, что сквозь просветлённость вновь и вновь проступают образы падшести — бесовские личины, которые вплоть до сегодняшней христианской и нехристианской России являют сходные черты. Ибо Азию нельзя избыть раз и навсегда, походя, одному человеку или даже за один век». Von Balthasar H. U. Kosmische Liturgie. Trier, 1988. S. 187-188; Бальтазар. 2021. С.