Studia Maximiana. Движение и покой Бальтазар продолжает размышлять о движении и покое по св. Максиму. «Правда, и у Оригена, а еще отчетливее у Евагрия прослеживается взаимосвязь между числом и движением. Движение — это не что иное, как философское название греха и отпадения. Поэтому движение есть не более чем противоестественное и подлежащее преодолению состояние твари: ход чисел устремлен назад, к сверхчисловому Единству. У Григория Нисского и у Ареопагита дело обстоит иначе. <...> Здесь ни “конечность” не отождествляется с грехом, ни “покой” не рассматривается как безусловный идеал. Скорее идеал заключается в своего рода парадоксальном единстве покоя и движения, благодаря которому оба полюса приобретают закономерный и позитивный смысл. У Дионисия эти два центра напряжения получают от высшего Единства окончательную санкцию и удостоверение своей равночестности. <…> Максим, по существу, тоже следует второму пониманию движения, которое всегда является для него выражением природы и ее конечности. И хотя у него встает вопрос о мистическом и эсхатологическом упразднении всякого движения и всяких границ, это все же вопрос о благодати безгрешной трансценденции в Боге» (Бальтазар Х. У., фон. Космическая литургия: Миросоозерцание Максима Исповедника. М., 2021. С. 84-85). Текст из «Ареопагитик», на который ссылается Бальтазар (пер. Прохорова с исправлениями): «Но разве, — спросит кто-нибудь, — все стремится к миру? Многие ведь радуются разности (ἑτερότητι) и различиям (διακρίσει) и не захотели бы, пожалуй, добровольно пребывать в покое. Если этот говорящий разностью и различием называет своеобразие (ἰδιότητα) каждого из сущих и [подразумевает], что ни одно сущее, будучи тем, что оно есть, никогда не захочет это своеобразие утратить, на это и мы не станем возражать, но докажем, что и это есть стремление к миру. Ведь всё любит быть в мире и единстве с самим собою и в самом себе и себе принадлежащем (ἑαυτῶν καὶ τῶν ἑαυτῶν) пребывать недвижимо и неуклонно (ἀκίνητα καὶ ἄπτωτα). А совершенный Мир оберегает беспримесное своеобразие каждого отдельного [сущего] (τῆς καθ’ἕκαστον ἰδιότητος), своими дарующими мир промыслами сохраняя их все от междоусобного разделения и от смешения в самих себе и друг с другом, надежной и неуклонной силой утвердив их в мире и неподвижности по отношению к самим себе. А если все движимое захочет не в покое пребывать, но совершать свойственное ему движение (μὴ ἠρεμεῖν, ἀλλὰ κινεῖσθαι ἀεὶ τὴν ἑαυτῶν κίνησιν), то и это есть стремление к всеобщему Божественному Миру, который сохраняет всех [сущих] от уклонения от самих себя (πάντα ἐφ’ἑαυτῶν ἀδιάπτωτα) и оберегает своеобразие и подвижную жизнь всего движимого недвижимой и неуклонной (ἀκίνητον καὶ ἄπτωτον), так что движимое, пребывая в мире с самим собою и неизменности (ὡσαύτως ἔχοντα), совершает ему свойственное (δρᾶν τὰ ἑαυτῶν)» (De Divinis nominibus XI 3-4 // Corpus Dionysiacum / Ed. B. R. Suchla. B.; N. Y., 1990. Vol. 1. P. 219-220). Итак, Бальтазар согласен, что у Оригена движение, как и число, и множественность, есть признак греха. Где совершенство — там у Оригена неподвижность и неразличимая единичность. На мой взгляд, Бальтазар слишком легко — и слишком туманно — отделывается от вопроса о «прекращении движения и упразднении границ» у прп. Максима (именно в нем и хочется разобраться!). Однако в чем он действительно прав, как мне кажется, так это в том, что у Ареопагита движение и своеобразие твари действительно получают вечное оправдание. У Ареопагита, кажется, Бог как «мир», как начало всякого единства и есть своего рода Гарант множественности, частности, своеобразия и естественного движения каждой твари. Потому что стремление к тождеству для начала подразумевает тождество себе самому, к единству — единство с собою; если высшее единство означает отсутствие раздоров и разделений, то оно не должно, наверное, подразумевать разделение твари с тем, что делало ее самой собою. Что тут скажешь? Святителю отче псевдо-Дионисие, моли Бога о нас. #maximia