В Ташкент lll Постояв на полустанке, поезд снова тронулся. Опять стучали колёса, вагон качало и трясло. Кто-то из раненых стонал во сне, иногда были слышны какие-то бессвязные слова и фразы. На душе становилось тяжело и мутно. Наверное, оттого, что боль прямо-таки стояла в воздухе. Виктор попробовал взять себя в руки и думать о Ташкенте и о важной, полезной для Родины работе, что ждёт его там, представлять, как приедет, как встретится с Коваленко в горкоме партии. Эти старательные усилия совместно с дружным заразительно спокойным дыханием множества спящих людей вокруг него в вагоне вдруг произвели  такой же эффект, какого он добивался когда-то в далёком детстве при помощи своих волшебных лесных человечков: едва Виктор закрыл глаза, как очутился на людной улице, щедро залитой лучами  слепяще яркого южного солнца. Кареглазых людей в тюбетейках и халатах тут было меньше, чем светловолосых людей в костюмах и платьях, а ещё попадались люди в военной форме  и оборванные исхудалые беженцы: женщины, дети, подростки. Вот светло-серое пятиэтажное здание. Виктор открывает дверь и входит. Коридор, толпа народа, телефонные звонки и кричащие голоса за дверями кабинетов, и треск пишущих машинок - всё как в Ворошиловграде, только ещё больше суеты, все куда-то бегают, кого-то ищут,  чего-то требуют. Виктор тоже начинает бегать по кабинетам: он врывается в одну дверь, спрашивает Коваленко, ему называют номер другого кабинета, он бежит туда, но оттуда его снова перенаправляют, и так много раз, и везде столпотворение, лихорадочно блестящие глаза, крики, неразбериха, хаос, которому нельзя не поддаться. Наконец, за очередной дверью Виктор сталкивается с Коваленко нос к носу. - А-а-а, приехал! - кричит Коваленко с какой-то неестественный веселостью, а сам взмыленный, всклокоченный, на себя не похожий. - Вот и хорошо, молодец! Завтра приходи! Будет тебе тёплое местечко!  И Виктор не успевает понять, смеётся ли над ним Коваленко, издевается ли - тот живо выпроваживает его обратно за дверь. Виктор выходит на улицу, а там откуда ни возьмись навстречу ему - Леля. - Витя, ты что тут делаешь? - удивлённо спрашивает она. - А ты? - ещё больше недоумевает он, потому что племянница как будто выросла на несколько лет и кажется взрослой девушкой, его ровесницей. -  А я по поручению секретаря горкома иду эшелон встречать, - говорит Леля гордо, расправляя красные банты, что  вплетены в её косы. - Какой эшелон? С оборудованием? - уточняет Виктор. - Нет, Витя. С дезертирами, - очень значительно отвечает Леля. - По партийной линии. Ведь кадры всегда нужны, их надо беречь. И каждому подыскать тёплое местечко!  Виктора будто током бьёт. И у него такое чувство, что Леля это не Леля, а кто-то другой принял её облик, и Коваленко тоже был не Коваленко. И вообще всё это ведь сон... Или бред. "Дезертир...  Тёплое местечко," - стонет он и просыпается. Но просыпается не до конца. Вытащить себя из сна ему не удаётся, как он ни старается. Он снова проваливается сквозь убаюкивающий стук колёс и вдруг видит себя со своим оркестром в том колхозном амбаре, где укрывался вместе с ребятами и девчатами после работы в поле, когда пошёл дождь. Виктор дирижирует, оркестр играет, а девчата пляшут с явившимися в гости на танцы молодыми хлопцами в военной форме. И играет оркестр почему-то вальс "Амурские волны", долго-долго, по кругу, доигрывая и начиная заново, а пары всё кружатся, всё кружатся на волнах музыки, хотя и колёса стучат, и поезд мчится, и сонно вздыхают раненые. Наконец, Виктор просыпается снова. Он ловит себя на мысли о том, что, может быть, кто-то из тех молодых ребят в военной форме, что танцевали тогда с девчатами, теперь среди раненых в этом поезде, в этом самом вагоне.  Именно тут Виктор и осознаёт, что он уже не спит. И почему-то вспоминается ему давний разговор об учёбе в консерватории. Маруся подала ему эту идею, а когда мать спросила его, Виктор не мог себе представить, как бы он оставил своих ребят и уехал в далек