Amavi defectum meum Во второй книге «Исповеди» Августин пишет: Malitiae meae causa nulla esset nisi malitia. Foeda erat, et amavi eam. Amavi perire, amavi defectum meum, non illud ad quod deficiebam, sed defectum meum ipsum amavi, turpis anima et dissiliens a firmamento tuo in exterminium, non dedecore aliquid, sed dedecus appetens [II.IV.9] Что было переведено Марией Ефимовной Сергеенко как: Причиной моей испорченности была ведь только моя испорченность. Она была гадка, и я любил ее; я любил погибель; я любил падение свое; не то, что побуждало меня к падению; самое падение свое любил я, гнусная душа, скатившаяся из крепости Твоей в погибель, ищущая желанного не путем порока, но ищущая самый порок. После маркиза де Сада, Лотреамона, Фрейда, Гойи, «Ганнибала», «Американского психопата» идея «любви ко злу» кажется посвященному читателю банальной. Для грека или римлянина времен Августина она была нетрадиционной, поскольку любовь — это чувство, испытываемое по отношению к благу, что сам гиппонский епископ далее по тексту поясняет. Идея возможности любви ко злу не вытекает также напрямую из Священного Писания. Напротив, апостол Павел в послании к Коринфянам противопоставляет любовь и возможность мыслить зло: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине. (13:4-5) Любовь — характеристика эмотивная. Для того, чтобы охарактеризовать нечто, как любимое, необходимо посмотреть на себя интроспективно. «Исповедь» Августина как акт самопознания позволяет ему выразить результат опыта самоуглубления через разделения двух видов любви, порочной (cupiditas) и божественной (dilectio / caritas). Чувством, приближающим нас к пороку, является cupiditas, иначе именуемая гиппонским епископом concupiscentia. Она стремит волю к ничто — но что это, в сущности, значит? Исходя из метафизики Августина, подчерпнутой из неоплатонических текстов, творение мира происходит из ничего, ex nihilo. Поэтому мир, не находящийся под влиянием божественной благодати, пытается активно самоубиться — физически или морально. Несмотря на то, что лишенность субстанциальными качествами не обладает, она представляет собой исконную потенцию к смерти, акт умирания. Августин бы совершенно не согласился с Сартром, считавшим, что самоубийство — это предел проявления свободы. Скорее это является пределом проявления несвободы, ибо смерть, с очевидностью, лишает всякой возможности делать благо. Впрочем, как и делать зло. В картеже Августина бытие чётко сплетается с благом и прекрасным, небытие — со злом и отвратительным. Греки ненавидели зло и отвратительное, но гиппонский епископ честнее — он знает, что мы можем любить их, потому что в нас заложена потенция смертности. Он напишет в «О граде Божием»: «Человек начинает умирать с момента рождения... вернее, он живет и умирает одновременно». В «Исповеди» вопросит у Бога: Quid enim est quod volo dicere, Domine, nisi quia nescio, unde venerim huc, in istam dico vitam mortalem an mortem vitalem? [I.IV.7] Что хочу я сказать, Господи Боже мой? — только, что я не знаю, откуда я пришел сюда, в эту — сказать ли — мертвую жизнь или живую смерть? Спасением, которое остановит гниение, согласно Августину может быть только Бог. А мы? А что мы? Нам остается попросить смирения и воздержания. Но не сейчас. а.и. #renovatio_giants