Я не победила. Кажется, в этой истории я упустила один важный фрагмент — то место, где, по мнению окружающих, я «вышла из анорексии» и «победила». Я редко о нём говорила, потому что само слово «победа» всегда вызывало у меня странное, почти физическое отторжение. В то время я админила очень крупный паблик, посвящённый анорексии. Это было сообщество, где люди держались друг за друга, делились страхами, срывами, надеждами и планами «дойти до идеала». И это была не статистика и не теоретический риск — я правда видела, как девочки исчезали: сначала переставали писать, потом их страницы замирали, а потом кто-то осторожно, почти шёпотом, говорил, что её больше нет. Эти смерти не выглядели как трагедия с финальными титрами — они просто становились частью повседневности и никуда уже не уходили. Поэтому, когда я начала выкарабкиваться, меня поздравляли — как будто с окончанием войны, из которой я вышла живой. Я принимала эти слова, потому что не знала, что ещё с ними сделать, но внутри не было ни силы, ни победы — было ощущение, что я натворила опасную, тупую, постыдную херню и теперь расплачиваюсь телом. Не «я справилась», а «я сама виновата и теперь должна расхлёбывать». Мама, кстати, именно так это и называла. Анорексия закончилась не потому, что я что-то осознала. Она закончилась потому, что тело начало ломаться: волосы лезли клочьями, букет проблем с ЖКТ, боль и слабость стали фоном, внутри всё ощущалось раздражённым и хрупким, будто живущим на последнем ресурсе. Никакой психотерапии тогда, разумеется, не было — меня просто отправили «лечиться» к бабушке, где идея была простой: кормить, поить, давать таблетки и следить, чтобы я не делала глупостей. Бабушка взяла это под строгий контроль — питание по расписанию, лекарства по часам, постоянное внимание к тому, что и сколько я съела. Это была забота и страх потерять, я понимаю это сейчас, но тогда я ощущала себя телом под наблюдением, объектом, который нужно удержать в рабочем состоянии: есть нужно обязательно, не есть нельзя, отказываться — опасно и почти преступно. Я действительно начала есть. Вес стремительно возвращался. Снаружи это выглядело как «выздоровление», а внутри вместе с едой поднималась паника: тело, которое я долго контролировала через голод, внезапно оказалось под контролем извне, и весь стыд, вся ненависть к себе, всё напряжение никуда не исчезли — им просто стало тесно. Я начала избавляться от еды. Не потому, что хотела худеть или снова исчезать, а потому что не выносила этого ощущения — что во мне что-то есть, что я теряю контроль, что моё тело снова не принадлежит мне. Это было не решение и не стратегия, а почти рефлекс — попытка вернуть себе границы. Так анорексия «закончилась». И началась булимия. Снаружи жизнь постепенно возвращалась в допустимые рамки, а внутри начиналась тихая, стыдная война, которую удобно не замечать — особенно если внешне всё выглядит «прилично». И, пожалуй, это самое важное: РПП не исчезает в тот момент, когда вес приходит в «норму» и тело перестаёт пугать окружающих. Это не про форму — анорексию или булимию — это про механизм, который однажды стал способом выживания, поэтому он умеет менять облик и оставаться с человеком надолго. Поэтому я не называю это победой. Победа предполагает выход. А я тогда просто осталась внутри и научилась жить с этим так, чтобы никто не пугался. #жизнь@popolochkam_psy