Семьдесят девять лет сегодня могло бы исполниться человеку, который не только упал на землю, но уже и успел вернуться в неведомое нам небытие. Мне, мыслящему преимущественно чужими сказочными умопостроениями, всегда казалось, что величие Дэвида Боуи состоит ровно в том, что он — человек-карнавал, примерно раз в год переписывавший текст собственного пользовательского соглашения в музыкальном мире: то он герцог, то он демон скорбящий, то гламурный подонок, то вообще на пенсию уйдёт — и, типа, эти его ветреность и сезонность суть главные уроки, которые молодой человек, пытающийся прильнуть к сфере исполнительского мастерства, мог бы для себя у покойного почерпнуть. Но была ли во всех этих телодвижениях логика? До поры. Хочется выдвинуть опасное предположение: Дэвид был просто везунчик — что в сочетании с умением хотя бы иногда вылезать из постели (в её прямом и переносном смыслах) дало иллюзию спонтанно эффективного тайм-менеджмента. В этом смысле вряд ли чему по серьёзке у Д. Б. могли научиться такие уважаемые люди, как Борис Усов и Майкл Джира, для которых в признаваемой ими степени покойный персонаж был некоторым эталоном. Оба — резкие и не без тяги к эстетству; думаю, в этом и был (есть) вдохновляющий смысл брикстонского принца: быть лучшим на районе суетологом с быстрою походкой и взглядом безумным, не роняя планки. Этот пункт заявления, конечно, тоже тянет на сноску-звёздочку: будь корень успеха только в живучести, Дэвида Боуи звали бы Мик Джаггер или Кит Ричардс, и ничем бы он от этой двоицы не отличался. Значит, уточним: не только остаться в живых при отягчающих вводных, но и сохранять достаточную осознанность, чтобы вечно редактировать своё резюме. Ведь в чём работа фигуры «артист» в публичном медийном мире? Бесконечно быть востребованным и интересным, только вместо стажировок и компетенций бесконечное число образов, амплуа и увлечений: грубо говоря, и в кабаре могёшь, и — как в том мемном диалоге из сериала — и Джармуша знаешь, и даже способен досмотреть его до конца. Но и в этом смысле (интеллектуального проповедничества) Боуи был артистом не самым пятёрошным — вместо кумиров беспардонно сотворял самого себя — зато за багами и уязвимостями в его попытках всегда было увлекательно смотреть. Из-за их наличия Боуи всё-таки и остался в памяти как человек, не киборг — а прошлые грешки никогда не прокачают его посмертный образ до святошного. Потому и выбор мой в день его рождения такой — песни, которая вобрала в себя на редкость актуальный нынче сорт фобии (правда, не забываем о необходимости не опускаться до фобии с приставкой «ксено-»).