Когда современные англоязычные переводчики переводят на свой родной язык русскую поэзию, результат обычно удивляет. Переводы выходят настолько уныло-водянистыми и многозначительными, что, как ни приглядываешься, оригинала не признаешь. Возьмется, например, такой мастер художественного слова за Бориса Рыжего: Это наша с тобой остановка: там — плакаты, а там — транспаранты, небо синее, красные банты, чьи-то похороны, музыканты. И в переводе читаем: Вот наша остановка – плакаты, транспаранты там и тут, голубое небо, красные галстуки, чьи-то похороны, музыканты играют. Переводчик «посурьезнее» переводит так: Остановка. Трамвая там, где скопление плакатов, купающихся в красной синеве небосвода и коммунистических бантов среди музыки. Хоронят... Ни рифмы, ни ритма, ни живых интонаций, которые спаивают слова в цельное произведение, бьющее точно в душу. Вместо них, как правило, англоязычным читателям предлагают блеклый подстрочник, иногда сдобренный нарочито книжной лексикой и изломанным синтаксисом. Как не процитировать бессмертного Чуковского! В данном случае он пишет о детской поэзии, но возражения о том, что, мол, строгая рифма и ритм в английском уводят в сторону детских стихов, хорошо известны (конечно, с этим в переводе можно поиграть, чтобы не перебарщивать). Сути аргументации это не меняет: «Причем слова, ко­торые служат рифмами в детских стихах, — это глав­ные носители смысла. На них лежит наибольшая тя­жесть семантики. Так, концовка моего «Телефона» утратила бы и ту долю своей экспрессивности, какая имеется в ней, если бы не опиралась на такие спаянные между собой три созвучия: Ох, нелегкая это работа — Из болота тащить бегемота. Без этих трех созвучий (и без этого ритма, выра­жающего изнеможение от тяжких усилий) стихи не существуют совсем. Но английский переводчик «Теле­фона» нимало не смущается этим: он отнимает у моих стихов и рифму и ритм (то есть решительно все, что давало им дыхание жизни) и предлагает читателям такие колченогие строки: By golly it's really a job To pull Hippo out of the bog! Нужно быть глухонемым, чтобы думать, будто в таком переводе есть хоть какое-нибудь подобие подлинника!» Д. Бузаджи