Они нашли его не сразу. Эндрю бы солгал, если бы сказал, что не знал. Он всегда знал, что это произойдет. С того самого дня, когда рыжий беглец с синими глазами, полными льда и пламени, ворвался в его жизнь, Эндрю отсчитывал секунды до конца. Нил Джостен, он же Абрам Хэтфорт, он же Натаниэль Веснински, был рожден умирать. Это был не вопрос, а вопрос времени. Но когда это случилось, время перестало существовать. Бетси Добсон позже скажет это мягко: "Эндрю, тебе нужно принять утрату". Она использовала правильные слова, правильный тон, правильное расстояние. Эндрю смотрел на нее своими золотыми глазами, невидящими и пустыми, и думал: "Она не понимает. Она думает, что я могу это отпустить. Но я держал его, когда он истекал кровью на парковке у стадиона. Я чувствовал, как его пульс останавливается под моими пальцами. Ты не отпускаешь такое. Это остается в тебе, как осколок стекла, который врачи боятся доставать". Он не плакал. Эндрю Миньярд не плакал. Он сидел на подоконнике в их с Нилом комнате в доме Эбби, сжимая в руке потрепанный ключ от "Мазерати". Ключ, который Нил вернул ему за два дня до своей смерти со словами: "Если я не вернусь, оставь себе. Ты любишь эту тачку больше, чем меня". Это была шутка. Нил часто шутил о своей смерти, как будто это была неизбежная, скучная формальность. Эндрю тогда не ответил. Он никогда не отвечал на такие вещи. Он просто забрал ключ, потому что это было проще, чем сказать вслух то, что он никогда не умел говорить. Теперь он смотрел на этот ключ, и металл обжигал ладонь. Мэтт плакал, не стал сдерживаться. Рене плакала. Даже Кевин, этот высокомерный ублюдок, который потерял все и выжил, стоял у стены с лицом, напоминающим античную маску трагедии. Все ждали, что Эндрю хоть что-то сделает. Разнесет комнату. Порежет руки. Сорвется. Но Эндрю просто надел перчатки - туго, привычно - и пошел на тренировку. Он бегал круги по стадиону, пока легкие не начали гореть, а ноги - подкашиваться. Он бил по мячу, пока перчатки не пропитались потом. Он смотрел на пустое место в воротах, где раньше, криво усмехаясь, стоял Нил, и в его голове было пусто. Абсолютно пусто. Пустота была безопасна. Но ночью она уходила. Ночью в эту пустоту врывался Нил. Это всегда был один и тот же сон. Не парковка, не кровь. Нет. Ему снилось первое лето, когда Нил перестал быть просто риском и стал привычкой. Эндрю видел его на кухне в Колумбии: Нил в одной футболке, с мокрыми после душа волосами, ест апельсин прямо у раковины, сок стекает по его пальцам. Нил поднимает глаза, встречается с ним взглядом и улыбается. "Ты слишком долго смотришь, Эндрю. Это опасно". А Эндрю во сне всегда молчит. Он не может сказать ему то, что понял слишком поздно: что Нил Джостен был единственной вещью, которую он когда-либо хотел по-настоящему, а не просто терпел. Что Нил вошел в его жизнь, как нож в масло, и оставил там рану, которая не заживет, потому что Эндрю не хочет, чтобы она заживала. Просыпаясь, он лежал неподвижно, глядя в потолок. На соседней кровати было пусто. Простыни идеально застелены, потому что Нил, даже умирая, был педантичен. Эндрю не позволял никому их трогать. Эбби предлагала постирать. Рене - убрать вещи. Он сказал только: "Не трогать". Запах Нила - трава, дешевый стиральный порошок и тот самый апельсин - выветрился через три недели. Но Эндрю все равно лежал, повернувшись лицом к пустой кровати, и ждал. Чего он ждал, он и сам не знал. Может быть, того, что однажды дверь откроется и Нил войдет, отряхивая рыжие волосы от снега, и скажет: "Я говорил тебе, что я быстрый. Даже смерть не может меня догнать". Это было бы в его духе. Это было бы жестоко и смешно. Но дверь не открывалась. Однажды Ники, который приехал навестить брата, не выдержал. Он нашел Эндрю на крыше, где тот сидел, прислонившись спиной к теплой черепице, и смотрел на закат. Ники сел рядом, долго молчал, а потом сказал: - Эндрю. Ты не можешь хранить его вещи вечно. Ты не можешь… жить в комнате, где он умер. Ну, не умер, но… ты понимаешь. Эндрю медле