Тут, конечно, важно сразу оговорить то, что все это – не грех. И все это – не зло. Я писала когда-то у себя в фб о том, что путь инклюзии – это путь ошибок. И, пожалуй, процитирую я сама себя, потому что это важно: И вот что я думаю, как апологет и активист инклюзии. А думаю я очевидное – с грустью приходится признать, что культура отмены убьет инклюзию. Понимаете ли, совершенство не должно быть обязательным условием чего бы то ни было в жизни. Если бы от нас требовалось, чтобы мы достигли идеальности уже к моменту начала нового шага, то как бы мы развивались? Современная культура отмены предполагает вынос немедленного приговора за ошибку, за пробу, за неловкость в формулировках – полного списывания со счетов каждого, кто всего лишь развивается. Что такое культура отмены? Это сконструированная форма публичного порицания, очень популярная в силу доступности скоростных каналов разнесения приговора. Публичное порицание, конечно, - старая, как мир, социальная практика, и в ней свой понятный механизм удержания общественных правил. Но в культуре отмены приговор должен быть черно-белым и квадратно-гнездовым – скорый, насколько возможно, остракизм человека (или компании). По правилам культуры отмены в исполнении приговора должны участвовать толпа, 90 процентов из которой не видела заклейменного фильма, не слышала отрицаемой песни, не читала заканселенного текста, не знала вообще о существовании приговоренного персонажа до «выстрела» отмены. Такова технология и модель cancel culture – зачистить до полного нуля контекст и отменить его как явление. Чаще всего культура отмены возникает из-за высказываний. Не из-за действий. А путь инклюзии – это путь ошибок. И путь снисходительности к ним. Потому что только ошибка и учит, только ошибка и заставляет притормаживать и оглядываться на смысл: спотыкание принуждает к обращению внимания. В культуре отмены она невозможна, ибо продукт ошибки – всегда травля. При этом, стоит приглядеться к буллерам, чтобы отчетливо увидеть полное отсутствие в их картине мира и, тем более, жизненной практике идей разнообразия, женско-мужского равенства в коллективе или принятия хронической болезни родственника как его свойства. Культура отмены посылает четкий сигнал – не можешь быть идеальным в выражении, вообще молчи. Неудивительно, что молниеносное наказание за высказывание привело к модусу полного избегания этого высказывания. Отказ от практики высказывания ведет к печальному – к подавлению любознательности невежеством. Люди бояться спрашивать, как делать правильно. Если им запрещают спрашивать, можно ли назвать аутичного ребенка аутистом, то они предпочтут вытеснить и обходить аутизм как явление вовсе. Если возмездие спешит за вопросом, как правильно произнести непривычное имя человека, он предпочтет вообще не обращаться к визави со «странным» именем. Если гильотина висит над каждым, «неправильно» переживающим из-за трагической новости или перепутавшим предлог в момент страдания о погибшем ребенке, он уйдет из темы полностью. Сиюминутно такой выбор («никого не хочу обидеть, но не знаю, как это сделать, иначе, как заткнуться») может показаться более удобным, но он фундаментально подрывает инклюзивность, он не создаст новых ее проговаривателей и адептов, заморозит все стратегии интеграции. Для инклюзивной трансформации каждый должен чувствовать себя комфортно и безопасно в своих, пусть иногда и кривых, первых шагах роста и осознания разнообразия. Культура отмены кормит ложь и лицемерие, тогда как инклюзия стоит на искренности. Культура отмены – это реестр того, что нельзя говорить. Инклюзия – это подсказка, как можно. Безопасное пространство инклюзии открывает двери для смелых разговоров. А такое пространство – благодатно для роста, для движения к подлинному включению, меняющему мышление - от акцентов на политкорректности к оценке уникальности каждого (почувствуйте разницу!). Это не тумблер, которым можно щелкнуть, а путь разучивания.» И да, по пути разучивания мы худо-бедно, но идем.