Спектакль «Сертификат жизни» по пьесе австралийского драматурга Рона Элайши в переводе Ольги Варшавер идёт на Малой сцене Московского еврейского театра «Шалом». Место самое подходящее: зрителю должно быть тесно и не очень комфортно, чтобы не расслаблялся, не отдыхал, а работал. Спектакль заслуживает зрительского труда. Спектакль возник по инициативе "снизу". От Ольги Варшавер пьеса попала к Вере Бабичевой, которая рассказала Евгении Симоновой, что есть пьеса на троих, нашёлся продюсер, а потом и режиссёр Михаил Бычков, который получил и пьесу, и распределение. После пробы третьей участницы – Зои Кайдановской – он окончательно согласился поучаствовать. (Подробнее можно прочитать в газете о театре и кино "Экран и сцена"). Подобную историю можно было бы рассказать (и желательно, кажется, разглядеть) и без исторического контекста. Здесь история Холокоста, Освенцима, евреев, немцев, нацистов и человека, выжившего вопреки всему, важна и является отправной точкой. Но, являясь, безусловно, трагедией, она одновременно даёт зрителю возможность отстраниться от неё, понаблюдать со стороны, рассматривая это как ужасный, но частный случай – он-то сам точно тут ни при чём. Такое "холодное" воздействие может быть даже сильнее: смотришь и понимаешь, что ничем не можешь помочь в принципе, чёрный юмор – не издевательство, а средство для выживания. Следы, остающиеся на человеке, тряпкой не сотрёшь – они, как семена, прорастают и распространяются на других. Беречь надо людей, причём не только уцелевших в катастрофах. На сцене три персонажа. Три женщины. Над каждой смеёшься, каждую жалеешь. Встречаются раз в год – там же, тогда же, когда приходит срок подавать очередной Lebensbescheinigung – сертификат жизни, свидетельство того, что ты ещё живой (немцы и страховщики люди дотошные – такая практика распространяется на всех, кто получает выплаты от государства, в том числе пенсии из других стран). Клара Рейх, пережившая концлагерь, расстрел мужа, ужасную гибель дочери на штыках, давно живёт максимально далеко от Германии (вероятно, в Австралии), ненавидит всех немцев, этой ненавистью подпитывается, холит её и лелеет. Вера Бабичева, в седом лохматом парике [бабы-яги] не изображает ни выжившую из ума старуху (ну, как старуху, – пятьдесят лет после войны, родилась в 1919...), ни одержимого высокими идеями борца, ни какую-нибудь больную страдалицу. Всё сложнее. Внешне она – нормальная (самый страшный случай), отрава копится внутри, иногда прорываясь, выплёвываясь наружу едкими шуточками, выглядящими глупыми со стороны отказами следовать правилам, мелкими пакостями и капризами. Глаза горят, в мозгу прокручиваются планы мести всему миру и любому его представителю, попавшемуся на пути. Козырями не разбрасывается – бьёт расчётливо и прицельно. Умеет обидеть, и делает это не без удовольствия. Оказывается сильнее, чем кажется. Вопрос, "жить мне или умереть", решить не может, словно выбирая, что подействует сильнее – смерть же даётся только один раз. Любовь есть, но спрятана тоже где-то очень глубоко: нельзя выдавать слабость и уязвимость. Меньше всего хорошего достаётся самым близким людям. Хильду (Зоя Кайдановская) начинаешь жалеть сразу, настолько она и уязвима, и нелепа. Постоянно извиняется за поведение матери (та её грубо одёргивает – никогда не надо извиняться), стремится угодить ей, что по определению невозможно, стремясь хоть как-то проявиться наружу, быть замеченной, надевает розовый плащ и окрашивает несколько прядей пока ещё не седых волос в розовый цвет. Она привыкла быть всегда виноватой, необходимой, но не нужной. Проживает чужую жизнь, рождённая от нелюбимого человека, с именем жестоко убитой девочки. Покончить с жизнью не сумела – оказалась в психушке. Где с новой стороны узнала германскую чиновницу, с которой до того они с мамой общались только по делам.