После спектакля Валерия Фокина в Александринском театре «РЕВИЗОР с продолжением» прежде всего хочется отключить продолжение. Когда в течение почти получаса некий общественный экспертный совет в присутствии актёров и зрителей публично обсуждает увиденное. Артисты – участники квартета, состоящего из ломано-жеманной искусствоведки, специалистки по творчеству А. Н. Островского, гранд-дамы из сферы образования, говорящей простыми рублеными фразами, чиновника, претендующего на интеллигентность, и постоянно звонящего своей "морковке" товарища – почти переигрывают участников "Ревизора". Прежде всего пародия, но в ней, как положено, намёк. Зачем, к чему? "Чужой театр" это другой спектакль, и мы его уже видели. Вопросы "молодых актёров" – Лизы, сыгравшей служанку Авдотью, и Тихона "Майора Грома" – Хлестакова, что собственно, они играют, кажутся надуманными. Апелляция к творчеству, театральному и публицистическому, Боголюбова-Богомолова с теперь уже просто Бронной выглядит странной. (Ну а к кому сейчас апеллировать, с другой стороны.) Потом понимаешь, что конспект-то для рассуждений о собственно "Ревизоре" они составили лучше, чем ты смог бы сам. Осталось расставить галочки и определить, понравилось тебе это или нет. Результаты могут с экспертными категорически не совпасть (что тоже не редкость), но хоть понятно, что оцениваем. Тем более, что в антракте зрители спорили, насколько этот "Ревизор" настоящий, классический, гоголевский, современный... Даже мысли нет спорить с тем, что работа артистов великолепна. Наблюдать за работой каждого – удовольствие и чистая радость, независимо от каких-то там смыслов. Каждый участник слаженного ансамбля – сам себе солист, чья партия яркая, заметная, самодостаточная. С одной стороны – они похожи на марионеток, кукол, управляемых внешней силой, с другой – наблюдение за деталями и подробностями, будь то бегающие глаза Осипа, попытки справиться с дырявым носком у Хлестакова и его же змеиный язык, дрожащий в предвкушении жертвы, острые носы Бобчинского и Добчинского, их неразличимость и стремление к полной синхронности при всех очевидных отличиях. Все чиновники этого города будто с картинки: с брюшком, большие, основательные, при параде. Хлестаков – подвижный, переменчивый, видимо подстраивающий своё поведение под собеседника. Как все разговаривают, переходя с размеренного баса в ситуации уверенности до суетливого тонкого голоска в случае сомнительности слов и намерений. Движение – только в момент необходимости, нечего суетиться без причины. Все слуги похожи на Гоголя, живой оркестр не только музыку играет, но и звукоподражательством занимается. Декорации тоже условные, нарисованные, дана перспектива, а что уж там – гостиная у Городничего или комната в трактире – это уже детали. Кукольный театр? Да, пожалуй. Но такой кукольный театр мы любим. С отмеченным экспертами "русским психологическим театром" сложнее: здесь играют в "Ревизора", с чувством, удовольствием и мастерством, а была бы форма – и содержание найдётся. Заполнение пауз на смену декораций тоже игровое – трио девушек, раз за разом исполняющее "Соловья", но ближе к конку с неподдельным отвращением выдающее "Старый муж, грозный муж..." или танцующие пары "Ленинградских сеньоров", – но важно, что это не идеальные образцы, а живые люди. А ещё там есть котик. "Режиссёр поработал с текстом, отредактировал эпизоды" – да, порядком. Мало того, что кое-что выкинул (например, все эпизоды общения Хлестакова с просителями) но и Петербург позволяет себе называть Питером, что кого-то может возмутить (и совершенно напрасно). "Боже, царя храни" поют хором вместе с рабочими сценами, шуточки какие-то, и сомнительные, и смешные напридумывал. Долго кажется, что можно проверять собственное знание текста (особенно в начале каждого действия), а потом куда-нибудь, да свернёт. Но в конце будет обязательная немая сцена – как положено, почти на полторы минуты. Здесь бы и остановиться, но вдруг настоящие зрители, как и подставные молодые актёры, что-то не поймут или п