День борьбы с ожирением. Протокол вскрытия. Доверили мне сегодня провести шикарное судебно-медицинское исследование, а на деле вышло обычное ковыряние в теле, где коморбидная патология и ожирением в самом неприглядном виде. И надо же, именно сегодня весь мир снова объявляет войну лишнему весу — баннеры, скидки на абонементы, фото «до» и «после». А у меня свой формат «до» и «после», только «после» — это цифры на весах органов, вынутых из развороченной туши. Открываешь и сразу понятно: это уже не человек, а фабрика по производству маргарина, которая просто выдохлась и закрылась. Жир течёт рекой, нож входит с чавкающим звуком, будто режешь старое масло, забытое на жаре и превратившееся в липкую жижу. Пласты расходятся лениво, блестят под лампой, собираются в жирные лужицы на столе. Запах поднимается густой, прогорклый, с металлической кислинкой разложения, такой, что мухи снаружи, делают круг и улетают в ужасе. Сальник — отдельная история. Поднимаешь его руками, а он тяжёлый, как мокрый матрас, желтый, бугристый, прошитый сосудами, которые лопнули от давления и теперь выглядят как разорванные шланги, из которых сочится кровь. Под ним кишечник сплющен, сдвинут в сторону, петли раздувшиеся от газов, готовые лопнуть при малейшем касании и обрызгать всё вокруг зловонной кашей. Сердце. Добрался через слои жира, словно археолог. Муфта вокруг миокарда сантиметра полтора маргарина, а внутри коронарные артерии, забитые атеросклеротическими бляшками, желтыми и твердыми, как старый воск. Само сердце дряблое, растянутое, на разрезе бледное с жёлтыми прожилками жира, камеры расширены. Мотор просто сказал «хватит» после сорока лет работы без отпуска. Вес шестьсот двадцать. Печень выглядит так, будто её месяц жарили во фритюре на адском огне. Блестит, нож вязнет, ткань расступается без сопротивления, «гусиная печень». Десятилетиями перерабатывала жир и сама им стала, превратившись в огромный комок, весом в пять кило. Поджелудочная рядом между жиром и не разглядеть, отечная, с жировыми некротическими очагами, где ферменты разъели саму ткань. Жёлчный пузырь набит камнями, а протоки забиты густой желчью, как смолой. Складки кожи под грудями, на ляжках, под мышками и в паху мой любимый кошмар. Влажная, тёмная жизнь без воздуха, мацерация, отслоение, коричневые некрозы, а в глубине фистулы, через которые сочится гной с кусочками отмершей плоти, смешанный с потом и бактериями. Запах бьёт резко уксус с аммиаком, тухлые яйца, сырость, такой, что глаза слезятся. Микробы там устраивают настоящий фестиваль, иногда при жизни уже приходят опарыши на подработку и чистят язвы бесплатно по старинной рецептуре, жуя мёртвые ткани. Колени. Лезешь в суставную сумку и вытекает мутная желтоватая жижа, как прогорклый смалец, с хлопьями разрушенного хряща и кусочками кости. Хрящ стёрт до полированной кости, эбурнеация, а синовиальная оболочка воспалена, утолщена, с геморрагиями. Остеофиты по краям, как декорации к фильму про пещеру боли, острые и колючие. Двадцать лет таскал лишнее молча. Лёгкие тоже не порадовали. Раздувшиеся, тяжёлые, с эмфизематозными буллами, где воздух застрял навсегда, а альвеолы растянуты и заполнены слизью. На разрезе выдавливается мокрота с примесью крови, и запах как от старого холодильника с испорченным мясом, гнилостный и сладковатый. Дыхание такого человека, наверное, было как через мокрую тряпку, с хрипами и кашлем, от которого лёгкие тряслись. Почки в чехле перинефрального жира, капсула еле снимается, а внутри нефросклероз. А мозг... Добрался наконец. Череп распиливаешь, и под ним мозг, ничего интересного. Сидишь потом с бокалом виски. Думаешь: каждый верил, что «ещё успею». Завтра. Завтра не пришло. Пришёл я с весами и большим ампутационным ножом. Боритесь с ожирением, конечно. Только не ради розовых сторис и мотивационных цитат. Финал всегда один: стол, лампа, запах маргарина и шестьсот двадцать граммов сердца, которое тихо сказало «до свидания». Маргарин внутри читает это вместе с вами. Улыбается. Ждёт. Ему никогда