Профессиональный манифест: против диктатуры упрощения В процессе дискуссий с экспертами я вопрошаю коллег о причинах, по которым наши заключения стали походить на нелепые объяснительные четвероклассников, и недоумеваю, отчего стиль приобрел столь сиротский и беспомощный вид. В ответ же я сталкиваюсь с железобетонной логикой, гласящей, будто это делается намеренно ради того, чтобы следователи или судьи ненароком не перетрудились в процессе осознания наших великих мыслей. Нас учат писать исключительно для дознавателя, которого представляют существом нежным и болезненно опасающимся медицинских терминов, способным запутаться в трех соснах и немедленно впасть в интеллектуальный ступор. Я выступаю против подобного интеллектуального сюсюканья, поскольку в те времена, когда мне ещё доверяли неокрепшие умы молодых специалистов, я никогда не позволял себе нести подобную ересь. Иллюзия доступности как акт капитуляции. Идея демократии для слабоумных на первый взгляд кажется почти святой, ведь экспертиза призвана служить правосудию и должна быть понятна каждому человеку от судьи до случайного присяжного. Тем не менее стремление очеловечить и упростить сложный и научный экспертный язык на деле является не просто досадной ошибкой, но представляет собой акт профессионального самоубийства. Все начинается с негласного принятия, что господа в мантиях и кителях со звездами принципиально не способны постигать специальные знания. Подобный подход является феерическим унижением, так как мы фактически сообщаем судье о своем решении нарисовать картинки ввиду сложности букв, что неумолимо превращает экспертизу из фундаментального доказательства в примитивный комикс. Настоящее уважение выглядит совершенно иначе, ибо если судья берется за рассмотрение дела с участием биологии человека, то он обязан либо самостоятельно подтянуть теоретическую базу до приемлемого уровня, либо привлечь того, кто не путает эпифиз с эпикризом. Анатомия истины против бытовой редукции. Иногда я наблюдаю за этим цирком со стороны, когда на столе покоится тело, представляющее собой честный и не приукрашенный мешок набитый костями, в то время как вокруг суетятся люди в мундирах, умоляющие доктора отбросить научные фокусы и пояснить, скончался ли субъект от удара или просто поскользнулся на блевотине. Смерть в их представлении низводится до уровня рецепта борща, адаптированного для нужд ленивой домохозяйки, хотя судебная медицина вовсе не является поваренной книгой. Будучи языком истины, она должна оставаться острой, тогда как попытки перевести ее на народный говор неизбежно ведут к кастрации правды. Медицинская терминология выполняет роль скелета, при устранении которого в угоду пресловутой понятности остается лишь бесформенная куча розовой слизи. Кто вообще постановил, что судмедэксперт обязан спускаться с научного Олимпа к простым смертным, когда именно следствие и суд должны карабкаться вверх и вгрызаться в науку? Требование упрощения свидетельствует о глубоком неуважении ко всем участникам процесса, так как следователя мы тем самым признаем необучаемым, а эксперта принуждаем выполнять функции няньки в детском саду. Уважение к эксперту и экспертизе кроется исключительно в терминологической и научной сложности, поэтому пусть потребители экспертного труда учатся, нанимают консультантов или допрашивают эксперта в зале суда, где мы можем в полной мере блистать красноречием и метафорами, в то время как письменный документ обязан оставаться незыблемым гранитным монументом. Тем более, заключение эксперта является фундаментальным историческим документом, фиксирующим биологическую реальность с хирургической точностью ради служения вечности и науке. Данный труд не может быть низведен до уровня бытового конспекта, созданного ради удобства лейтенанта, чей предел мечтаний заключается в скорейшем закрытии дела ради последующего чаепития с печеньками. Сегодня не сдержался и вписал в экспертизу «крейвинг» и «адюльтерант». Похоже, пора готовить парадный костюм — чую, вызовут в суд для по