«Ну, положим, – я это все так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну… таких своих специй добавлю, так пропитаю собой, что от автобиографии останется только пыль, – но такая пыль, конечно, из которой делается самое оранжевое небо» В «Даре» Набоков казнит мирок русской эмиграции, интеллигенцию, мещан, немцев, большевистский режим, и многочисленные приговоры приводятся в исполнение не с натужной палаческой мрачностью, но легко, насмешливо, как бы одной левой. Не возьмусь судить в какой степени в Мерц подразумевается Слоним, но приведу несколько примеров тех самых остреньких специй. Бесплотный роман уже вовсю расцветает, когда Чердынцев оказывается в гостях у своих эмигрантских знакомых. Разговор заходит о Зине: «“Барышня, во всяком случае, с характером, – сказал инженер Керн. – Я раз видел ее на заседании бального комитета. Ей было все не по носу”. “А нос какой?” – спросила Александра Яковлевна. “Знаете, я, по правде сказать, не очень ее разглядывал, ведь в конце концов все барышни метят в красавицы. Не будем злы”» Достаточно взглянуть на пару фотографий Веры Слоним, чтобы данный эпизод обернулся жестоким глумом. Диалог ведут вовсе не антисемиты, а его наличие не имеет фабульного значения. Чердынцев отмалчивается, и неприятная натянутая сцена оседает в воздухе. За что вы так, Владимир Владимирович? Согласно распространяемой писательской четой версии, Набоков и Слоним познакомились на маскараде. Мерц тоже приглашает Чердынцева на маскарад, но в последний момент Федор Константинович, уже одетый в смокинг, бросает с порога взгляд на рукопись, присаживается дописать параграф и… «вдруг тронулось и побежало перо». «Когда он опять взглянул на часы, был третий час утра, знобило, в комнате все было мутно от табачного дыма. Одновременно донесся звяк американского замочка. Мимоходом из передней в его полуоткрытую дверь Зина увидела его, бледного, с разинутым ртом, в расстегнутой крахмальной рубашке, с подтяжками, висящими до пола, в руке перо, на белизне бумаг чернеющая полумаска. Она с грохотом у себя заперлась, и все стало опять тихо. “Хорош, – вполголоса проговорил Федор Константинович. – Что я наделал?” Он так никогда и не узнал, в каком Зина ездила наряде; но книга была дописана» Наконец, последний и, пожалуй, самый страшный пример – слишком наглядный, чтобы его расшифровывать. Чердынцев может относиться к Зине Мерц как угодно, но решающее слово за творцом-автором – то есть Богом в пространстве романа. Набоков, у которого каждая деталь весом с кусок урана, выносит финальный триптих-вердикт, когда Мерц показывает Чердынцеву свежепроявленные пленки: «Смотри, готовы фоточки». «Он их взял из ее холодных пальцев. Зина на улице, перед конторой, прямая и светлая, с тесно составленными ногами, и тень липового ствола поперек панели, как опущенный перед ней шлагбаум; Зина, боком сидящая на подоконнике с солнечным венцом вокруг головы; Зина за работой, плохо вышедшая, темнолицая, – зато на первом плане – царственная машинка, с блеском на рычажке каретки»