«Я убежден, что всякое человеческое существо рождается, чтобы написать книгу, и ни для чего другого. Не важно, гениальную или посредственную, но тот, кто ничего не напишет, — пропащий человек, он лишь прошел по земле, не оставив следа». (Агота Кристоф, «Толстая тетрадь») Погружение в волшебный мир великой венгерской литературы — дело непростое, неблагодарное и в некотором роде даже опасное. Есть существенный риск не вернуться — из австрийской литературы, например, я не могу вынырнуть вот уже 20 лет. Так что подходить к такому делу стоит обстоятельно и с основательной разминкой. В качестве такой разминки отлично работает «Толстая тетрадь» Аготы Кристоф. Писательницы формально швейцарской — эмигрировала она довольно рано, а писать начала довольно поздно и не на родном венгерском, а на вполне себе французском. Тем самым пополнив ряды писателей, успешно сменивших язык. Мураками считает, что это роднит её с его ранними работами, которые он писал на английском, а потом переводил на японский. Я бы скорее сравнил её с Беккетом — тот тоже совершенно сознательно выбрал французский язык, мотивировав это тем, что английский слишком красивый и богатый для того, чтобы писать на нём хорошо. При этом венгерскость Кристоф всё равно отчётливо видна — даже несмотря на то, что во всём романе нет ни одного топонима. И дело не в исторических событиях, которые прямо не называются, но явно угадываются (будь то Вторая мировая или трагический для любого венгерского интеллектуала 56-й год). Как и другие венгерские писатели, Кристоф умеет на провинциальном по сути своей материале затрагивать глобальные темы и говорить на них очень отчётливо, ничего не говоря прямо (впрочем, это характерно и для коренных швейцарцев — Фриш и Дюрренматт ухитрились написать пьесы и романы с глобальной проблематикой, всю жизнь прожив в стране, где решительно ничего не происходило). Как-то так получилось, что «Толстая тетрадь» — одна из самых любимых моих книг. Уходит на неё восемь часов — и, как следствие, читал я её столько же раз, сколько ездил в Питер (как раз две поездки на «Сапсане»). Впрочем, на этот раз мы с Аготой неожиданно встретились в электричке до Находки, а читал её книгу я вместе с сокурсниками, причём по очереди и вслух. Пожалуй, это был первый случай, когда тексту Кристоф аккомпанировал смех. И, наверное, это лучшая проверка на прочность для книги, которую часто называют жуткой, бесчеловечной и страшной. Потому что от этого истории, которые не произошли, но могли случиться, нисколько не потеряли в силе, а слова — в точности, Сама Кристоф писала, что, какой бы грустной ни была книга, она не может быть такой же грустной, как жизнь. И ошибалась. Как бы мы ни ругались на жизнь, её книга значительно грустнее.