Хотел перечитать Музиля, но его отобрал кот. Пришлось взяться за Пессоа. Если же серьёзно — в отпуске открыл в себе способность читать три книги одновременно. Так что теперь каждый день — какой-нибудь один нетолстый роман плюс по 30 страниц из Музиля и Пессоа. И при лобовом сравнении кажется, что сложно найти настолько же непохожих писателей. Пожалуй, Пессоа и его «Книгу непокоя» было бы логичнее сравнивать не с «Человеком без свойств», а с «Тошнотой» Сартра. Оба романа написаны в форме дневника, оба героя испытывают дефицит смысла, более того, оба чувствуют от оскорбительной обыденности жизни тошноту (у Пессоа это слово встречается даже чаще, чем у Сартра — обильнее в его тексте рассыпаны лишь «тоска», «сон» и «мечта»). Второе напрашивающееся сравнение — «Записки Мальте Лауридса Бригге», первый и единственный роман Рильке. Его с Пессоа роднит не только дневниковый характер записей, но и склонность к полному разрушению повествования. Если Сартру всё же характерна выстроенная хронология и внятный событийный ряд, то у Пессоа, как и у Рильке, текст соткан из лоскутков, не складывающихся в цельную картину. Но всё же и с Музилем у Пессоа есть кое-что общее. Во-первых, оба работали над своими главными романами десятилетиями и прославились лишь посмертно. А во-вторых — оба пытались нарисовать в своей прозе утопичный портрет человека будущего, в основу которого закладывали его отношения с реальностью и воображением. Как, впрочем, и многие их современники. Так, Музиль пишет, что в реальности таится нелепая жажда нереальности, Пессоа требует признать реальность формой иллюзии, а иллюзию — формой реальности, Бруно Шульц настаивает, что в мечтании содержится некий голод действительности. Изящнее всех, на мой вкус, выразился Герман Брох, считавший, что так называемая действительность — всего-навсего огрубление наших предположений. Хотя Пессоа и Музиль в этом вопросе очень близки, пути они выбирают разные. Музиль противопоставляет человеку реальности человека возможности, Пессоа делает почти то же самое, только вот у него человеку активному противостоит мечтатель. И это различие выходит далеко за рамки чисто терминологического. По Музилю, «возможное включает в себя не только мечтания слабонервных особ, но и еще не проснувшиеся намерения бога». Его «человек возможности» — не мечтатель, а тот, кто смотрит на жизнь не только в изъявительном, но и в сослагательном наклонении. Он видит одновременно и наличную реальность, и возможную. Ту, которой нет, но которая вполне могла бы быть. Герою Музиля развитый интеллект и воображение («чувство возможности») не мешают твёрдо стоять на ногах и, более того, помогают находить нетривиальные решения, вступая в симбиоз с «чувством реальности». Герой Пессоа же — та самая слабонервная особа, которая наличную реальность пытается игнорировать, прячась от неё в мир собственных грёз и полностью заменяя её воображением. В итоге Пессоа в своей книге ограничивается занимательным самокопанием, в то время как Музиль где-то на перекрёстке гегельянства с махизмом пытается вывести новые принципы человеческого существования. Музиль медленно, на ощупь, но всё-таки движется вперёд, Пессоа топчется на месте. Музиля занимает дух, Пессоа очарован душой. Музиль — это бунт, Пессоа — смирение.