Словоблудие и отвага

Говорят, однажды норвежский писатель Юн Фоссе поспорил, что сможет написать самую короткую трилогию, способную растрогать любого. И написал. Она так и называется — «Трилогия». И она и правда очень короткая — раза в три меньше, чем «Безымянная трилогия» Беккета, и в два — чем «Толстая тетрадь» Аготы Кристоф. Читается книга часа за два-три, но поместились в них и Беккет, и Кристоф, и многие другие. В первую очередь — Бернхард. Которого сам Фоссе называет любимым писателем. Это очень заметно: черты...

Сколько бы я ни хвалил Фоссе, мой личный конкурс минималистичной прозы, способной растрогать любого, выиграл неизвестный талант из Сызрани, сумевший в шести словах рассказать целую историю, полную боли, страданий и преодоления. P.S. Если вдруг вас его произведение не растрогало — попробуйте увеличить фотографию и вглядеться в недостаточно пустое пространство между «тебя» и «люблю».

«Я убежден, что всякое человеческое существо рождается, чтобы написать книгу, и ни для чего другого. Не важно, гениальную или посредственную, но тот, кто ничего не напишет, — пропащий человек, он лишь прошел по земле, не оставив следа». (Агота Кристоф, «Толстая тетрадь») Погружение в волшебный мир великой венгерской литературы — дело непростое, неблагодарное и в некотором роде даже опасное. Есть существенный риск не вернуться — из австрийской литературы, например, я не могу вынырнуть вот уже 20 ...

Хотел перечитать Музиля, но его отобрал кот. Пришлось взяться за Пессоа. Если же серьёзно — в отпуске открыл в себе способность читать три книги одновременно. Так что теперь каждый день — какой-нибудь один нетолстый роман плюс по 30 страниц из Музиля и Пессоа. И при лобовом сравнении кажется, что сложно найти настолько же непохожих писателей. Пожалуй, Пессоа и его «Книгу непокоя» было бы логичнее сравнивать не с «Человеком без свойств», а с «Тошнотой» Сартра. Оба романа написаны в форме дневника...

К вопросу о совпадениях. Вот, допустим, два человека. Родились и выросли в разных странах, жили разную жизнь, получили разное образование. Разве что воевали одну войну — да и то по-разному. Один — совсем юношей и солдатом, другой — взрослым мужиком и офицером. В 1929 году — через целых десять с небольшим лет после окончания Первой мировой — каждый из них выпустил о ней по роману. Ещё одну книгу о той же войне и в том же году выпустил один там бородатый американец, которому мы и обязаны словосоче...

«Цель пинбола лежит не в самовыражении, а в самопреобразовании. Не в расширении эго, а в его сужении. Не в анализе, а в охвате». Харуки Мураками, «Пинбол 1973» С Мураками отношения у меня не сложились. Он был слишком модным и популярным, а я — слишком молодым и надменным. Так что первое моё знакомство с его прозой оказалось почти случайным: состоялось оно 15 лет назад на речном пляже и не вызвало ни малейшего желания его продолжать. Время-то, конечно, было хорошее. А вот книга — не очень. Недавн...

За вчерашнего триумфатора Нобелевки рад почему-то как за самого себя. Возможно, потому что чуть ли не впервые её взял тот, за кого я болел — в принципе был ещё Хандке, но он как раз один из немногих австрийских писателей, которые мне не очень нравятся. С другой стороны, немного обидно за китайскую авангардистку Цань Сюэ, а заодно и за себя. Судя по отзывам, она мне должна понравиться, вот только на русский у неё почти ничего не переведено. Так что почитать её очень хочется, а учить китайский — н...

«Родина нужна каждому человеку, но, конечно же, не такая, как её представляют себе примитивные, стучащие себя в грудь патриоты, и не такая, как её преподносит церковь — как некое слабое предвкушение небесной отчизны, всё это не то, родина человеку нужна такая, где земля, труд, дружба, место отдыха и приложения духовных сил составляют естественное, цельное, упорядоченное и уравновешенное единство, уникальное и неповторимое мироздание. Самое удачное определение родины — это библиотека». Петер Эсте...

Разница между немецкой литературой и австрийской очень простая: немцы умные, а австрийцы — безумные. По крайней мере, так я когда-то объяснял её школьникам. И, надо сказать, любовь к австрийской литературе сама по себе сродни безумию. Однажды ступив на этот путь, человек уже не сможет повернуть назад. Он будет всё глубже и глубже погружаться в сложные формальные эксперименты, путать комедию и трагедию, возноситься к сияющим вершинам философии, падать в мрак, тлен и безысходность альпийской глуби...

Обыкновенно мы придаём нашим мыслям о неизвестном оттенок наших представлений об известном: если мы называем смерть сном, то это потому, что внешне она очень похожа на сон; если мы называем смерть новой жизнью, то это потому, что она похожа на нечто, отличающееся от жизни. Из маленьких недопониманий реальности мы выстраиваем верования и надежды и перебиваемся корками, которые называем пирожными, как бедные дети, которые играют в счастливую жизнь. Но такова вся жизнь: такова, по крайней мере, та ...