Четыре дня. С девяти до пяти. Почти не присаживаясь. Я учил их тому, чему нет в учебниках. Как собирать данные там, где их собрать невозможно. Как работать, когда за тобой приставлены офицеры разведки, потому что ты — западный учёный с деньгами и вопросами, от которых у местных чиновников потеют ладони. Как шифровать тексты. Как распознать, когда тебе лгут и ни единым мускулом не дать понять, что ты это видишь. Когда мы расходились, некоторые плакали. Я не плакал. У меня на это не осталось ресурса. Благо многие вернутся ко мне в летнем семестре, ну ещё бы. Где ещё им расскажут про полевую работу люди, которые действительно были в поле, а не читали об этом в Sage Handbook. Вернулся домой полумёртвый. Приехал друг, погуляли собаку. Мюнхен в марте пахнет мокрым камнем и обещанием. Я думал, день закончен. Душ, ужин, тишина. А потом в Grindr всплыл он. Двадцать один год. Али — ну конечно врёт. Языковые курсы, которые оплачивает дядя. Узбекистан. Пишет мне: «Вы скорее всего на меня не обратите внимания». Открываю фото, а там — боже. Восточный принц. Из тех, которых вырезают на миниатюрах в самаркандских рукописях. Скулы, глаза и что-то настолько уязвимое в повороте шеи, что хочется одновременно защитить и разрушить. После короткой переписки — приехал. Встретились у метро. Он боится. Видно по всему: по тому как прячет руки в карманы, как смотрит мимо, как делает шаг навстречу и тут же полшага назад. Зашли на заправку, взяли ему пиво. Два глотка храбрости. Дома я включил нуарный джаз. Приглушил свет. На мне чёрная обтягивающая водолазка, в глазах — усталость после четырёх дней на износ, а в нём пиво и дикий восторг мальчишки, попавшего в кино, которое он смотрел только в голове. Обошёл всю квартиру. Провёл пальцами по корешкам книг. Поиграл с собакой. Выглянул из окна, а там парк, город, огни. Обернулся ко мне с таким лицом, будто не верит, что это всё настоящее. А потом, практически сразу после второго глотка, бросился на меня. Яростно. Неумело. Отчаянно. Как бросаются в воду, когда не умеют плавать. Я его неспешно остановил. Ладонь на грудь. Спросил тихо: — Первый раз? Боязливо и молча кивнул. Ну, что же, мальчик. Сегодня твой первый раз будет особенным. Потащил его в спальню. Приглушил свет до тёплого полумрака. Джаз из гостиной доносился приглушённо, как саундтрек из соседней комнаты чужой жизни. Он стоял у кровати и не знал, куда деть руки. Я знал. Раздевал его медленно. Он дрожал. Не от холода. На каждый поцелуй отвечал коротким вздохом, на каждое прикосновение — вскриком, который тут же давил в себе, будто стыдился. Его тело отвечало за него: выгибалось, тянулось, просило. Он цеплялся за меня так, как цепляются за что-то, когда впервые падают. Я не торопил. Каждый его стон был честнее любых слов, которые он мог бы сказать. Полчаса, в которых было всё: страх, его доверие, первая боль, удовольствие — одно перетекало в другое, как ноты в том джазе. А потом он схватил меня за голову обеими руками, притянул к себе и прошептал — на выдохе, почти беззвучно — что хочет кончить. Cut. Душ. Вода горячая. Он прижался ко мне спиной. Чувствую, как бьётся его сердце быстро, гулко, прямо через рёбра, как у кролика. Его тело молодое, сильное и ещё не знающее полностью свою силу. Он молчит. Я молчу. На прощание долго целовались в коридоре. Он уходил и оглядывался. Дверь закрылась. Через две минуты сообщение: «Скучаю. Хочу ещё. И страшно». И пускай страшно, мальчик. Это правильно. Потому что именно эти моменты ты запоминаешь на всю жизнь. …Мюнхен за окном притих. Я доедаю ужин, наливаю бокал вина. Печатаю этот текст, и вдруг замечаю — мои руки пахнут им. Его кожей, его спермой, его страхом, его духами, которые он наверняка нанёс специально перед выходом из дома, волнуясь. Улыбаюсь. Прижимаю ладонь к лицу. Вдыхаю. Я отдал ему вечер, в котором у меня не осталось ни капли сил. Он отдал мне первый раз, который бывает только однажды. Честный обмен.​​​​​​​​​​​​​​​​