Я обучил сотни врачей. От Сан-Паулу до Куала-Лумпур. Я читал лекции в аудиториях, где пахло хлоркой и безнадёжностью, и в конференц-залах, где пахло грантовыми деньгами американцев. И каждый раз я знал: я знаю больше, чем они. Это не высокомерие. Это статистика. А сегодня суббота, девять утра, и у меня мандраж. Утро собирается как ритуал. Кожа. Чёрный кашемир водолазки. Чашка кофе. Дорожка. В наушниках Killer Queen, Фредди знал кое-что о том, как выходить на сцену, когда внутри тебя уже сожрало. Из шестнадцати зарегистрированных десять на месте. И он. Друг, который приехал учиться. Приехал быть свидетелем. Он сейчас это читает, и я не стану размазывать благодарность по экрану. Он знает. Я понял, что аудитория моя, когда поймал взгляд. Студентка. Очевидно лесбиянка. Футболка Florence and the Machine. Она впитывала каждое моё слово и немедленно пропускала его через свои феминистические, ультралевые, прекрасные фильтры. Она не соглашалась со мной. Она присваивала меня. И в этот момент я понял: всё, они мои. Восемь часов. Не присел ни разу. Это не педагогика. Это воспитание советской академии, вбитое куда-то между позвоночником и совестью. Преподаватель стоит. Точка. Никто мне этого не объяснял. Никто не просил. Восемь часов на одном дыхании. Это не семинар. Это сцена. Я играю роли исследователя, провокатора, разведчика, человека, который якобы знает ответы. Я обучаю их техникам глубинного интервью. Построение доверия. Контроль пауз. Работа с сопротивлением. Зеркалирование. Всё это я узнал не из учебников по качественным методам. Один полковник в Москве когда-то терпеливо объяснял мне, что хороший разведчик и хороший исследователь отличаются только тем, кому они сдают отчёт. Студенты спрашивают, откуда такая методология. Я говорю: не спрашивайте. Смеются. Я тоже смеюсь. Но у нас с ними разные причины для смеха. У меня в телефоне есть номера, которые лучше не набирать на будучи готовым сказать: «Товарищ Х, добрый вечер!». И пара историй, которые лучше не рассказывать в немецком университете, где за неправильное местоимение можно получить выговор, а за связь с ГРУ, видимо, просто озабоченный взгляд из деканата. Студенты в восторге. Прекрасные, юные, светлые лица, искренне верящие, что этот мир можно спасти. Я не берусь рассказывать, что всё намного сложнее. Что мир не спасается. Что он даже не просит. Что половина моих бывших респондентов уже мертвы, а вторая половина сидит. Пусть верят. Вера единственный ресурс, который не требует этического одобрения комитета. Вечером мы расходимся. Друг едет на концерт барочной музыки. Вивальди или Перголези, я не уточнял. С ним пара. Двое парней. Культурные, ухоженные, с абонементом в филармонию и общим аппетитом. После Вивальди они привезут его к себе в квартиру, где пахнет нишевыми свечами и чистым постельным бельём. Один будет стоять на коленях и ебать его в рот, пока второй целует ему шею и расстёгивает ремень. Потом они положат его между собой. Нежно. Как барочную скрипку. К утру он пришлёт мне голосовое, уставший и счастливый, и скажет что Перголези был божественный. Имея в виду, конечно, не Перголези. А я еду домой. Покупаю банку крафтового IPA с каким-то отвратительно горьким послевкусием. Банка стоит как месячная зарплата официанта в Худжанде. Сажусь в метро. Открываю YouTube. Comedy Club. Смеюсь практически в голос. Потому что так мозг отпускает. Разжимает. И я вдруг начинаю чувствовать тех людей, по которым скучаю. Простых. Настоящих. Оказывается, я по ним страшно скучаю. По русским людям. Доеду до дома. Закажу себе сычуаньскую лапшу. Такую, от которой горит пищевод и слезятся глаза. Чтобы внутренности наконец почувствовали то, что голова чувствовала весь день. Сяду на кухне. Включу Харламова. И буду есть, и смеяться, и плакать от перца. Честный обмен. Восемь часов студентам. Вечер себе. Другу сегодня Перголези и чужие руки. Мне сычуань и Харламов. Каждый заслужил свой вид нежности.