Меня сегодня бросили за то, что я слишком хорош. Нет, вы не ослышались. Не за храп, не за молчание в переписке, не за чужой запах на подушке. За то, что я слишком хорош для него. И он, не может дать мне того, чего я заслуживаю. Занавес. Аплодисменты. У ацтеков был бог по имени Тескатлипока. Владыка ночного неба, покровитель обмана, судьбы и зеркал. Не обычных зеркал, а дымящихся: обсидиановых, чёрных, в которых отражение всегда чуть искажено. Ты смотришь и видишь себя, но не совсем. Чуть темнее. Чуть опаснее. Чуть менее достойного любви. Мой мексиканец и был таким зеркалом. Он смотрел на меня и видел не меня, а собственный страх. Искажённую проекцию, в которой я обязательно предам, обязательно обману, обязательно окажусь хуже, чем кажусь. Потому что ну кто я такой. И чем я занимаюсь. И разве можно доверять человеку, от которого пахнет свободой. Знаете, что самое циничное в формуле «ты слишком хорош для меня»? Это единственный комплимент, который невозможно принять. Тебе говорят, что ты прекрасен, и именно поэтому бросают. Твоя ценность становится причиной отказа. Как если бы ресторан вернул тебе деньги со словами: «Простите, вы слишком хорошо одеты для нашего заведения». Ты стоишь на улице с непотраченными деньгами и не понимаешь: тебе сейчас больно или приятно? И в этом зазоре между больно и приятно живёт весь ужас формулировки. Она не оставляет тебе права на гнев. Нельзя злиться на человека, который только что назвал тебя великолепным. Можно только стоять, великолепным и брошенным, как позолоченная статуя в пустом музее. А ведь ещё пару недель назад он лежал у меня на плече и водил пальцем по ключице, и в этом жесте было столько собственничества, столько тихого животного «моё», что я поверил. Он целовал меня так, будто запоминал на ощупь. Будто готовил себе воспоминание, к которому потом будет возвращаться один. Его кожа пахла чем-то тёплым, кедровым, южным. Я помню его лопатки под моими ладонями, помню, как он закрывал глаза и прижимался теснее, будто хотел врасти. Теперь я понимаю: он не врастал. Он прощался. Просто забыл сказать мне об этом вслух. Я идиот. Попробовал поиграть в отношения. Месяц. Ацтеки за месяц успевали построить храм и принести на его вершине жертву. Мы тоже успели построить что-то тёплое. И принести в жертву его же. «Я боюсь, что ты будешь изменять». Вот оно. Приговор, вынесенный до преступления. Он посмотрел на меня, на мои руки, на мою жизнь, на всё то, что я из себя представляю, и решил, что такой не бывает верным. Что тот, кто выглядит так и живёт так, обязательно однажды не вернётся. И вместо того чтобы проверить, он ушёл первым. Потому что уйти первым это единственный способ контролировать финал. Потому что назвать кого-то прекрасным в момент ухода это не щедрость. Это алиби. И знаете, на одну секунду я поверил. На одну гнилую, подвальную секунду я подумал: а вдруг правда? Вдруг я действительно тот, кого невозможно удержать? Вдруг он видел в своём обсидиановом зеркале что-то настоящее, а я просто вру себе? Это самое дно. Когда ты начинаешь верить чужому страху больше, чем собственной жизни. Когда обвинение настолько абсурдно, что мозг решает: раз это не логика, значит, это интуиция. Тескатлипока победил. Ты смотришь в чёрное зеркало и видишь монстра. А потом я сел на самокат. Март в Мюнхене, если кто не знал, это когда город притворяется, что уже весна, но ледяной дождь выдаёт его с головой. Я летел по Унгеререштрассе, и капли били в лицо так, что очки стали бесполезны. В наушниках ревел Синатра. That’s life. Вот такая она, жизнь. Ты взлетаешь в апреле, а в марте тебя бросают в бургерной. На скорости, в ледяном дожде, на пустых улицах можно орать в голос. Можно рыдать. Как в космосе: никто не услышит. Дождь смывает всё, ветер уносит звук, и ты остаёшься один со своим воем посреди города, в котором два миллиона человек спят за стенами. Я орал. Я рыдал. Синатра подпевал. И на этой скорости я подумал: как было бы просто влететь в стену. Тогда всё это прекратится. Я стану менее прекрасным. Мен