(ч. 2/2) 3. Когда вред оказывается неизбежным, необходимо свести его к минимуму, перенаправить "вагонетку" туда, где она нанесет как можно меньше вреда самопринадлежности. По сути, эта идея — частный случай идеи из пункта 2 (принцип самопринадлежности важнее стремлений к невмешательству и дерегуляции), но она вплотную приближает к имеющей гигантское значении концепции общего блага. Когда права конфликтуют между собой, необходим утилитарный подход, чтобы привести ситуацию к максимизации самопринадлежности/минимизации вреда для нее. Утилитаризм здесь сугубо инструментален, он не ставится выше базовых принципов (впрочем, на самом деле все утилитаристы рассуждают так же, кроме выдуманных карикатурных). Соображения об общем благе справедливы как для норм разной иерархии, так и в отношении одного и того же права у разных людей. Если люди равны перед законом, то право одного человека не может быть важнее такого же права другого человека, не говоря уже о большем числе других людей. Классическая версия дилеммы вагонетки повествует как раз о таком случае в его крайнем проявлении: чтобы спасти жизни пяти человек, необходимо пожертвовать жизнью одного. В реальной жизни крайним примером является необходимость воинского призыва и мобилизации в условиях войны против захватчиков, готовящих геноцид побеждённым. В более умеренном контексте аналогичная практика признаётся даже Ротбардом: наказание преступников, превышающее нанесенный ими вред, нарушает их права, но служит цели отвратить от совершения преступлений и потому соответствует общему благу. Также либертарианцы, похоже, не возражают (по крайней мере, я не встречал протеста) против ограничения прав, необходимого для криминального расследования. Права собственников улик и мест преступлений, а также права свидетелей явно нарушаются, но очевидно, что это вина преступников, а не следователей и полицейских. Иначе преступления раскрывались бы гораздо реже, а значит, совершались бы чаще, то есть самопринадлежность в итоге страдала бы сильнее, чем при нынешних процедурах. Эта цель определенно оправдывает средства в виде запрета трогать улики и обязанности свидетеля поделиться показаниями. Тем не менее, как только речь перестает идти о розыскной деятельности и об уголовном преследовании, в мейнстримном либертарианстве что-то ломается, и общее благо перестает быть желанным. Отказ от достижения результата выдается либертарианцами за похвальное проявление принципиальности, но о каких вообще принципах может идти речь, если пассивность оборачивается худшими последствиями для самопринадлежности? В итоге, защищаемая мной система взглядов, основанная на ключевых либертарианских принципах и на трех простых идеях (биологическая реальность существует; первичные принципы важнее инструментальных норм; необходимо всегда стремиться к лучшему результату), обеспечивает ее множеством заметных отличий от позиций, которые обычно провозглашаются либертарианскими организациями и политическими партиями, в том числе ЛПР. Однако отсутствие догматизма по всем вопросам, кроме самопринадлежности и правового равенства людей, делает такую систему взглядов логичным продолжением классической либеральной традиции и устраняет большинство противоречий между либертарианством и другими политическими течениями, в первую очередь, — христианскими демократами, оказавшимися максимально близкими к практической реализации базовых либертарианских принципов. Такое "христианско-демократическое либертарианство", в конечном счете, вписывается в интеллектуальный тренд, который выделил либертарианство из либерализма: подвергать сомнению авторитеты и деконструировать устоявшиеся практики, возвращаясь к изначальным принципам и идеалам, отвергая все, что расценивается отступлением от них. Так почему бы не применить этот же подход к самому либертарианству?