Джеффри Эпштейн получил «билет наверх», переквалифицировавшись из преподавателя математики в инвестбанкиры, во второй половине 70ых годов XX века – как раз, когда американская (да и вся западная) элита столкнулась с, пожалуй, первым за послевоенное время масштабным вызовом. Стагфляция, спровоцированная арабским нефтяным эмбарго, заставляла обладателей крупных состояний либо минимизировать издержки, например, за счет автоматизации имеющихся производств. Либо — продавать их. Либо — искать дополнительные источники рентного дохода, Эпштейн был одним из тех, кто протянул растерявшимся элитариям эту, последнюю, «палочку-выручалочку», единственную, как представлялось, позволявшую сохранить статус-кво без особых усилий с их стороны. Тем показательнее, что эпштейновское появление в Bear Sterns практически совпало с уходом из этого инвестбанка Генри Крависа, Джорджа Робертса и Джерома Кольберга, занимавшихся (и небезуспешно) кредитованными выкупами (LBO), – превращением публичных компаний в частные, нередко сопровождавшимся сменой основных собственников. Таким образом, Уолл-Стрит поделилась (возможно, не в первый и точно не в последний раз) на «революционеров» и «консерваторов». И Эпштейн, несмотря на свои, мягко говоря, «экстравагантные» подходы в работе с клиентами, скорее всё же шел по колее, нежели пытался прокладывать новый путь. Поэтому критическое внимание со стороны властей (включая «четвертую») и общества долгое время было сосредоточено на тех, кого называли «хищниками», -- «поглотителях корпораций» и снабжавших их ресурсами во главе с Майклом Милкеным, придумавшим junk bonds. А «остров Эпштейна», наоборот, вполне органично вписался в наступивший вскоре фукуямовский «конец истории». Тем более, что глобализационная рента обеспечивала комфортное и праздное существование «пассажиров» не только первого, но и среднего класса, которым через разросшуюся индустрию фондов взаимных инвестиций, была предоставлена доля в «менеджерском капитализме». Теперь, похоже, к концу подходит не история, а эпоха праздных собственников.