— Ай, да за что? — веснушчатый лоб брата глухо встречается с деревянной ложкой. — За столом смирно сидеть надо, баламут этакий! — строжится дед. — Да молитву творить, — добавляет бабушка, поднося квашеную капусту с маслом. И без того большие глаза бабушки становились выразительней, когда наставляла она нас маленьких и рассказывала про пост. Особо выделяла полушёпотом слово «Великий».  Мы с братом знали, что эти 40 с лишним дней у бабушки в избе не будет ни мясного, ни молочного. Щи будут с кислинкой, грибница тёмная да горошница в горшочке из печи. Гречка с грибами и луком обжаренная, опять же. После плотного обеда свёклу отварную резали и в сахар макали — десерт, стало быть. Варенья разного полны блюдечки, мёд с хрустящей коркой хлеба. А в воскресенье поутру мы бежали сломя голову меж метровых сугробов, чтоб успеть на пирог с черемшой и картошкой. Стоит, помнится, на печи, горячим паром дышит, а румяную корочку гусиное перо маслом золотит. Детство в сибирской глуши было радостное и самобытное. Сникерсов и газировок, не секрет,  на столе не бывало. Одна лишь тайна детская до сих пор не разгадана: как постные щи бабушкины вкуснее мясных выходили?