Уже несколько дней думаю о том, что такое класс в XXI веке. Если говорить, например, о России, мы почти неизбежно возвращаемся к марксистскому определению через отношение к средствам производства. Всё формулируется просто: владеешь капиталом — буржуазия; продаёшь труд — пролетариат. Веберовская рамка тоже не даёт большого пространства для манёвра: класс понимается как позиция на рынке, уровень дохода, доступ к ресурсам. Но этим дело не исчерпывается. Когда мы употребляем кальку с французского — «у него есть класс», «у неё есть класс» — речь идёт не о положении в экономике. Речь идёт о культурном факторе. О том, что Пьер Бурдьё называл культурным капиталом: образовании, языке, привычках, вкусах. А вкусы — это вполне конкретные вещи. Что ты ешь. Что читаешь. Какую музыку слушаешь. Как говоришь. Как воспитываешь детей. В этом смысле слово «класс» часто используется для описания не самого класса, а стиля, через который он себя воспроизводит. Стиль становится видимым маркером. Через него считывают принадлежность. Поэтому возможно, что я и Шарлотта Казираги, к сожалению, не принадлежим к одному классу в экономическом и генеалогическом смысле. Но при совпадении вкусов и культурных кодов мы можем принадлежать определенному кругу, или кружку. Важно, что стиль, через который класс себя воспроизводит, — это не приговор, а наблюдение. Да, определённые вкусы статистически чаще связаны с определёнными социальными позициями. Бурдьё это подробно описывал. Но это не жёсткая закономерность. Мы знаем множество примеров несовпадения культурного стиля и экономического положения. Поэтому сегодня понятие класса нередко используется для обозначения воспроизводства стиля — того набора вкусов и практик, который считается характерным для определённой социальной группы. Наверное, как-то так...